Ирина Курбатова – Князь Мышкин и граф Кошкин (страница 2)

Рано радовалась! Не прошло и недели, как в доме появился очередной кандидат на должность мужа, художник. Мне было позволено перейти в обычную школу, но теперь я должна была учиться рисовать. До сих пор не понимаю, как им удалось уговорить преподавателей принять меня в художественную студию. Способностей моих едва хватало, чтобы кое–как изобразить рахитичный домик, который скорее был похож на заячью нору, чем на человеческое жилище. Но посещать студию мне нравилось. Ребята там были просто супер, постоянно что–нибудь придумывали, в общем, жили весело и прикольно. И даже, когда через десять месяцев мамаша выставила художника за дверь, (она застала его в мастерской с двумя натурщицами, все трое были абсолютно пьяны и, мягко выражаясь, неодеты) я из «художки» не ушла. Тем более что, матушка через пару месяцев нашла себе новую любовь и отвалила с ним на Ближний Восток, то ли строить чего–то, то ли продавать. А незадолго до этого, она определила меня к своей знакомой, профессиональной переводчице, учить иностранный язык, причем, сразу два немецкий и почему–то итальянский.

После отъезда матери мне пришлось переехать к отцу и его второй жене. Честно говоря, я побаивалась этого переезда. Отцовскую жену я совсем не знала и в голове все время крутились страшилки про злобную мачеху, но тетя Катя оказалась мировой теткой. Родом она была из–под Тамбова, в Москву приехала сразу после школы, а к тому моменту, как мы встретились, они прожили с отцом уже почти шесть лет.

Где они могли познакомиться? Ума не приложу. Настолько это были разные люди. Отец интеллигентный, образованный, театрал, обожающий литературу и живопись, и тетя Катя вся такая домашняя, с особым деревенским выговором и неправильной речью. Вместо «купила» она говорила «взяла», вместо «последний»–«крайний». Обожала индийские фильмы и ничего не читала, но доброты была необычайной. Она никогда не отмахивалась от меня, как от назойливой мухи, какую бы я чушь не несла, садилась и внимательно слушала, а еще она замечательно пекла. По субботам я просыпалась от запаха свежих, только что вынутых из духовки, пирожков.

У тети Кати был сын Дмитрий, старше меня всего на полгода. Родного отца он не знал, поскольку родила его тетя Катя, как она сама говорила, от собственной дурости, и, поэтому, считал моего отца «своим». Впрочем, мой отец тоже так считал. Мы с Димкой здорово подружились, хотя и дрались постоянно. Взрослые никогда не вмешивались в наши разборки, только иногда за ужином отец пристально смотрел каждому из нас в глаза, а потом переводил взгляд на жену. Та обычно махала рукой, как бы говоря, сами, мол, разберутся. Так, в конечном счете, и было. Но дрались мы с Димкой только дома, на улице и в школе я находилась под его постоянной защитой. Это было счастливое время, целых три с половиной года. А потом тетя Катя сильно простудилась и заболела. Болезнь прогрессировала, а мачеха не обращала внимания, в результате ее увезли в больницу, когда уже начался отек легких и через неделю она умерла. Это было первое большое горе в моей жизни. Хотелось орать и биться головой о стену, а я лишний раз даже поплакать себе не могла позволить, рядом были отец и Димка. Такие несчастные и раздавленные, что, глядя на них, у меня сердце останавливалась. Если бы не бабуля, кстати, бывшая папина теща, я даже не знаю, что было бы. В день похорон неожиданно явилась матушка и заявила, что забирает меня к себе. Я пыталась возражать, говорила, что отцу сейчас трудно, что ему нужна поддержка, но она настаивала, и мне пришлось подчиниться. Я вернулась на старое место жительства, а бабуля переехала на мое место к отцу.

То, что у матери был новый муж, меня ни сколько не удивило. Дядька оказался довольно странный. По паспорту он значился Евгением, но именовал себя исключительно Евпатием. Имел длинные до плеч волосы и бороду. Носил широченные брюки странного покроя, рубаху навыпуск, а поверх нее надевал плюшевый жилет неопределенного цвета. И все время говорил о попранной русской идее, об утрате народом своих корней, о православии, о том, что всем нам следует покаяться и очистить душу. Окна в квартире теперь были всегда зашторены, в комнатах стоял сумрак. Пищу Евпатий с матушкой потребляли исключительно растительную, истово соблюдали все посты и благоговейно отмечали церковные праздники. Первый раз в жизни я по–настоящему струхнула. Памятуя прошлые матушкины любови и, следовавшие за этим, причудливые зигзаги моей биографии, я понимала, что при таком раскладе, меня запросто могут упечь в монастырь. Но все обошлось. Евгения, то бишь, Евпатия, кроме собственной персоны ничего не интересовало и мамулю, кстати, тоже. Короче, меня, наконец, оставили в покое.

В то время я уже заканчивала девятый класс и вовсю крутила «любовь» с противоположным полом. Свидания, дискотеки, вечеринки–это основное, чем я занималась два последних школьных года. Незаметно подошло время выпускных экзаменов. Все кругом только и говорили об аттестатах, репетиторах, куда будут поступать, где какой конкурс, какой проходной балл…. Димка, мой сводный братец, почему–то решил стать адвокатом, а соседка по парте видела себя исключительно дизайнером. Мне же было абсолютно всё по барабану. Я, наверное, так никуда бы и не собралась, если бы не дядя Володя. Разница у них с матушкой была почти астрономическая, пятнадцать лет. Сестру он любил, правда, считал абсолютной дурой, но в её жизнь предпочитал не вмешиваться.

Другое дело я. Он почему–то решил, что несет за меня ответственность, и велел поступать в Текстильную академию, в которой сам занимал должность проректора. Я послушно собрала документы и отнесла их в приемную комиссию, факультет выбрала первый, из стоящих в списке. Экзамены сдала легко, видимо сказалось разнообразие учебных заведений, в которых я периодически обучалась. По сумме четырех экзаменов набрала девятнадцать баллов, на два балла больше проходного, да и в аттестате у меня было больше пятерок, чем четверок. Так я стала студенткой первого курса факультета стандартизации и сертификации. А через месяц мне исполнилось восемнадцать лет.

Достигнув заветного совершеннолетия, я решила, что пора сматываться из дома, к тому же, он все больше и больше напоминал филиал мормонской секты. Бабушка, добровольно взвалив на себя заботы о бывшем зяте, все еще жила в его квартире, а ее двухкомнатная пустовала. Понимая, что одной мне вряд ли разрешат там обосноваться, я предложила Димке переехать вместе. Вдвоем мы быстро обработали родственников и обрели свободу.

Начало самостоятельной жизни я отметила тем, что первый раз влюбилась.

Собрались мы тогда по случаю «ноябрьских», хотя повод особого значения не имел, просто решили оторваться. Компания получилась довольно–таки разношерстная. Кто его с собой привел, понятия не имею. Гуляли мы круто, три дня. Потом все расползлись, а он остался на целых полгода.

Первое время мы вообще не расставались. В институт я не ходила. Зачетную сессию кое–как сдала, а в экзаменационную из четырех экзаменов завалила два. После этого я полностью забила на учебу и занималась только личной жизнью. А страсти кипели нешуточные. Приступы запойной любви чередовались грандиозными скандалами. Потом все разом закончилось. В один прекрасный день он просто ушел и больше не вернулся. Мир рухнул. Я, с грехом пополам, сдала «хвосты» и впала в беспробудную тоску. Целыми днями лежала в постели и пялилась в потолок. Есть отказывалась, на вопросы не отвечала. Так продолжалось довольно долго, потом Димке все это надоело, и он пригрозил призвать на помощь родственников. Его угрозы возымели успех.

На календаре был конец апреля, а в институте кипела жизнь. Это подействовало на меня отрезвляюще. А из–за чего, собственно, я себя извожу? Подумаешь, проба пера! И сразу всю тоску как рукой сняло. Экзамены за второй семестр сдала так, что у преподов от изумления глаза на лоб повылезали. Еще бы! Три из пяти досрочно и вся сессия на «пять». Потом три с половиной недели проболталась на практике. Занималась, в основном, тем, что впаривала лохам, желающим поступить в наше заведение, какое это замечательное место, а затем укатила на юг к родственникам. В институте появилась только двадцатого сентября. Бодрая, загорелая и готовая к новым «военным» действиям.

На сей раз объектом был дядин аспирант. Талантливый, интеллигентный и глубоко женатый. Это меня не остановило, и результат не заставил себя долго ждать. Вели мы себя крайне безрассудно. Отношений своих не скрывали и при каждом удобном случае висли друг на друге. Общественность была возмущена, к тому же, супруга моего аспиранта работала на соседней кафедре. В воздухе запахло скандалом. Терпение у дядюшки лопнуло, и он устроил мне капитальную выволочку. К этому моменту я опять успела завалить сессию и, вдобавок, нажить кучу недругов. Надо было срочно принимать меры. Малость поразмыслив, решили, что я переведусь на вечернее отделение и пойду работать. Дядя Володя позвонил своей давней знакомой и попросил взять меня, как он выразился, «под свое крыло». А сам потом долго читал наставления и рассказывал, какой Галина Александровна замечательный человек. По всему было видно, что дядька очень дорожит этим знакомством, и мне, ни в коем случае, нельзя его позорить. Так я и оказалась в нашей организации.