Ирина Крицкая – Рассветное небо над степью (страница 2)

Развернулась и пошла гордо. Точно так, как соседская толстая Мотька – чуть покачивая бедрами, как будто они были у нее на шарнирах.

Глава 3. Сережки

Машка, блестя круглыми, как пуговицы глазами (даже удивительно, что у такой красавицы, в которой все ладно скроено и крепко сшито были такие глаза. Большие, правда, темные, но чуть навыкате и совершенно без ресничные. Вернее, реснички-то у нее были, даже и длинные, но бесцветные, белесые, их на светлой фарфоровой коже было и не разглядеть), крутилась перед зеркалом примеряя новый платок. И так она его завяжет, и так – на лоб спустит, по старушечьи, потом повыше поднимет, выпустив на волю волну русых волос – все красиво, все ей к лицу. Да и платок был не простой, батя постарался – белый, шелковый, с кистями, да с нежными алыми маками, такого, наверное, в деревне и не было ни у кого. Даша загляделась на сестру, вот ей бы такой. А батя сидел за столом довольный, распаренный в баньке, которую уже успела устроить ему мама, горел щеками, улыбался.

– Эх, девки, красавицы вы у меня! Скоро от женихов ружо покупать надо с дробью. Отстреливаться.

Анастасия, тоже раскрасневшаяся, да как-то странно, пятнами, подошла с мужу, обняла его за плечи, прижалась щекой к затылку. А Дарьюшка увидела, как батя втихаря завел руку за спину и сжал упругое мамино бедро, да так крепко, что ткань сатинового платья натянулась, вот- вот лопнет. И так ей вдруг стало стыдно от этого, что горячее бросилось в голову, она покраснела не хуже бати, и козой скакнула вперед поближе к сестре.

– Мааааш….Какой красивый… Можно я потрогаю?

Машка крутанулась на каблучке нарядных сапог, метнула подолом новой юбки, фыркнула.

– Руками-то не трожь! Из козлятника только! Воняет от тебя. В бане пойди, помойся.

И отошла от зеркала павой, поймав одобрительный материнский взгляд. накинула кофту прямо на тонкую рубашку, сообщила.

– На гулянку войду в нем. Девки лопнут!

Но тут Анастасия взвилась. Подскочила к дочери, стащила платок, сунула его за пазуху, крикнула.

– Я те пойду! На дворе морозище, а она в летнем. Пуховый наденешь, он тоже новье у тебя. Раскрылилась тут.

А Дарьюшка вдруг почувствовала стыдную радость от того, что у сестры платок отняли. И даже мокрые круглые Машкины глаза ее не разжалобили. Пусть знает! А про Кольку она даже ей не заикнется…Надо, сам найдет вертихвостку эту.

Петр внимательно смотрел на своих девочек, потом крякнул, привстал, поманил Дарью к себе.

– Иди, птица. Папку поцелуй, да погляди, что он тебе привез. Не хуже!

Дарьюшка подошла, прильнула к отцовскому боку, обняла его с силой, так что даже слезы навернулись, вдохнула его запах – табака, сена, еще чего-то такого – то ли конюшни, то ли дегтя, шепнула.

– А ты шоколаду привез, папань? Обещал же…

Петр поднял дочку, посадил, как маленькую на колено, покачал, но она слезла, сердито что-то жужжа, как маленький жук.

– Вот тебе, гляди-ко! На!

И Дарьюшка замерла от восторга. Батя выложил на стол такую коробку, что ей, наверное, в день не съесть шоколад тот. Она на цыпочках подошла к столу, прочитала по слогам, хорошо, сегодня у попадьи лучшей по чтению оказалась. “Зю-зю”, – было написано на коробке. И с нее весело улыбался Даше веселый человечек с удочкой, добрый и счастливый.

Анастасия подошла к столу, глянула на мужа на всякий случай, но коробку забрала, буркнула.

– Вот еще. Ужинать скоро. К чаю подам, да и не одной это ей.

А Петр поймал увернувшуюся дочку, чмокнул ее в щеку, сунул к руку что-то круглое.

– И это тебе. Носи, на красу.

А вот тут уже Дарьюшка зевать не стала. Выскочила из залы, пробежала кухню, уселась в коридорчике, ведущем в баньку на лавку, развернула крохотный круглый сверточек. Там были сережки! Маленькие, но такие блестящие, с такими необыкновенно красивыми голубыми камушками, что глаза заболели от их сверкания.

– Надо же…Сопля еще, а он тебе такое подарил. Вот я мамке скажу. Рано больно тебе уши – то дырявить

Машка завистливо разглядывала Дашину обновку. Она бы и нажаловалась, но знала, что батя не любит таких штук, может и хворостиной втянуть. А Даша зашептала быстро, глотая слова, как будто ее толкали.

– Не шуми, Машуня. Я вот тебе скажу чего. Там тебя Колька у плетня поджидает. Говорит – не придешь, так он с Анькой на вечерку пойдет. Видишь!

И сама испугалась своего обмана. Но сережки… Какие красивые, вдруг мать отберет…

И когда Машка убежала на двор, Дарьюшка приложила свою обновку к ушам, и долго вертела головой, разглядывая в мутном зеркале предбанника еле мерцающие голубые огоньки.

Глава 4. Шоколад

– Уууух. Какие красивые, Даш! Вот бы мне. Да разве ж купит мне папка, он только на самогонку денег не жалеет. А чего ты не надела?

Шура, лучшая Дарьюшкина подружка завистливо разглядывала сережки, подставляла их зимнему солнышку, и от этого голубой камень искрился, менял оттенки, то становился бирюзовым, то ярко синим, то нежно-голубым, как апрельское небо. Ладошка у девчонки покраснела от мороза, но отдать сережки у нее не было мочи, прямо до слез. Поэтому Дарьюшка сама сгребла тоже замерзшими пальцами свое сокровище, натянула варежку, спрятав сережки там, буркнула

– Чего, чего. Уши у меня не проколоты. Машке мама проколола, а мне нет, говорит рано, соплива еще. Боюсь, отымет. Прячу.

Шура попрыгала, согреваясь, потерла ладошки, сунула их в страшные, видно отцовские рукавицы, похлопала длинными заиндевевшими ресницами. Она была бы похожа на куклёнка – маленькая, нежная, круглолицая, если бы не одежда. Одевали ее, как парня, в мальчуковый тулуп, здоровые валенки, в которых она утопала, проваливаясь выше колена, в шапку – ушанку, явно братову, под которой для тепла был намотан драный шерстяной платок. И все равно – Шура была очень миленькой, уже и мальчишки на нее посматривали, не то что на Дашу.

– Да ну, дурочка. В Шатнёвке тетка есть, она уши колет всем. И денег не берет, яиц сопри у матери, хватит ей за глаза. Или пряников. У вас же их навалом.

Даша с опаской глянула на подругу, но соблазн был так велик, что она помялась, потопталась и решилась.

– Ага… А ты отведешь?

Шура просияла. Вечно голодная она почувствовала, что ей светит что-нибудь вкусненькое, да, может, и не одно.

– А чего ж! Отведу. Но ты мне пряник тоже дашь. И…

Подружка внимательно присмотрелась к Дашиному лицу, поняла, что сейчас она может просить что угодно, и хрипло добавила.

– Шоколаду. Хоть кусочек. Мааааленький.

Шоколад было взять непросто, мать разрезала его на квадратики, каждый завернула в тряпицу и посчитала. Дарьюшка помолчала, потом бросилась, как в омут головой.

– Ладно. Принесу. Обжора!

…

Дождавшись, когда мать и Машка уйдут на базар, Дарьюшка открыла ларь, вытащила пять пряников, благо их было три мешка, батя любил их и всегда покупал много, завернула в плотную бумагу два яйца, а потом, затаив дыхание достала кулек с шоколадом. Выбрала самый большой кусочек, развернула тряпицу, осторожно отнесла это богатство на кухню и острым ножиком отрезала половину. Ей так хотелось сунуть эту половинку в рот, даже дыхание сперло и навернулись слезы, но она удержалась, оторвала лоскут от большого клубка широкой ленты, завернула отрезанный кусочек, остальное сунула в ларь. Глянув в окно, чтобы никто не застукал, быстро натянула шубку, валенки, намотала платок, все сложила в авоську, приложила к губам голубой камушек, и сунула руки в варежки, спрятав сережки в них. И мышкой проскользнула к околице через дальнюю калитку, там должна была ждать ее Шурка.

Подружка не обманула. Издалека ее и за девчонку было принять нельзя, но Даша – то знала, добежала мигом, кивнула.

– Пошли что ли! А то времени мало.

Но Шурка уперлась, как та коза, забубнила басом.

– А пряники? Шоколад принесла?

Дарьюшка оттолкнула загребущие руки, вытащила из авоськи сверточек, кинула подружке

– На. Ешь!

Шурка, как голодная зверушка разом сжевала пряник, а потом развернула тряпицу с шоколадом. Зажмурившись, сунула кусочек в рот, и Дарьюшке показалось что этим запахом напитался воздух, нежным, теплым, таким, какой не описать словами. У нее даже голова закружилась, она стояла, отвернувшись, пока подружка, наконец, не проглотит это чудо. И, наконец…

– Побежали. Тут через рощу близко, тропка есть, а она на краю живет.

…

Дом, к которому привела ее Шурка был совсем маленький, вросший в землю, беленый видно, но давно, белила потускнели и местами облупились, и казалось, что эту несчастную избушку покусали какие-то большие звери. Вокруг был плетень, который тоже местами уже завалился, косая скрипучая калитка приоткрыта, а снег не чищен. Только видны были огромные следы – вроде в домике жил великан.

– Вот чертова бабка, хоть бы снег раскидала! Пошли задами, там куры разбросали.

Они, держась у самых стен, где снег был не таким глубоким, обогнули избушку, пробрались на задний двор, но надежды не оправдались, куры прятались в сарае, и снегу тоже было по колено. Кое-как, то проваливаясь, то скользя по насту они доползли до сенцев, толкнули дверь и вошли. А в сенях вдруг оказалось неожиданно тепло, как будто их натопили. Протиснувшись между двумя кадками, они толкнули дверь и услышали скрипучее.

– Кто там… Принесло кого?

Шурка уверенно выпрямилась, крикнула в сумрак, пахнущий чем-то паленым.