Ирина Крицкая – Рассветное небо над степью (страница 14)

А подруга за это время очень изменилась. И узнала-то ее Даша по знакомому взгляду красивых, немного лисьих глаз – и вроде хитрому, умненькому, но, в тоже время чуть испуганному, чуть в сторону, и вроде голодному. как будто кур воровала, да не поймала ни одной. Но красивой она стала очень – стройная, но с крутой, плотно обтянутой новым полушубком грудью, с нежной, чуть смугловатой кожей юного личика, с длиннющими ресницами узких с поволокой глаз, пухлыми розовыми губками и неровным – немного пятнами горячим румянцем. Колька спрыгнул на жухлую траву, не обращая внимания на то, что сход телеги был прямо напротив здоровенной лужи, пошарил глазами по окнам, как будто кого-то искал, и пошел к калитке. А Шурка, растерянно посмотрела вниз, вся изогнувшись уцепилась рукой за оглоблю и кое-как сползла прямо в лужу. Задрав юбку по колено встала чистыми сапожками в воду, и пошла вперед, макая подолом в грязь.

– Эй, хозяйка! Принимай гостей. Ты дома что ли?

Дарьюшка пошла навстречу подруге, по дороге саданув по руке охальника, норовящего обхватить ее за талию. Колька хохотнул, отступил.

– Фу-ты, ну-ты. Ишь ты, фря какая. А что холод-то у тебя такой, хозяюшка. Ленишься печь растопить?

Он двинул заслонкой, заглянув в печь, свистнул и уселся на лавку, достав пачку папирос.

– Ухожу я. Вот и не топила. Шур… Заходи, что ты там в сенях? Тут я.

Шурка вошла, долго вытирала испачканные сапожки, о тряпку, брошенную у дверей, смущенно зыркала глазами, и Даша подошла к ней, обняла за плечи, чмокнула в щечку. От подружки пахло сладкими духами и помадой, Даша только что разглядела, что у Шурки накрашены губы и щеки, и от этой неловко положенной краски подружка кажется чудной и взрослой. Шурка чуть отодвинула подругу, шепнула.

– Дай гляну на тебя. Ведь сколько не видались. Как ты? Все маленькая, мышечка.

Дарьюшка покачала головой, а Шурка поймала ее руку, поднесла к лицу, рассмотрела колечко. А потом подняла глаза, радостно защебетала, глядя мимо, на Кольку.

– Вот и я замуж иду. За Коленьку. Пришли тебя в гости звать, на Покрова свадьба у нас. Придешь?

Колька чертыхнулся под нос, встал, буркнул.

– Пойду на двор, покурю. А вы тут приглашайтесь. Сороки.

И когда он вышел, Шурка потянула Дашу в сторону от двери, оттащила в дальний угол комнаты, зашептала в ухо.

– Да знаю я, что он не по любови. Машка твоя ему поперек горла стоит, вот и мечется. Признался мне по пьяни, что тебя хотел обратать ей назло, да передумал, не по мне, говорит, Дашка эта, больно крученая. А ты, сказал, мне подходишь, не балованная и работящая. Ну и вот. Обрюхатил… Потому и батюшка согласился обвенчать.

Дарьюшка даже отсела от подруги, чуть не свалившись с лавки, и так жалко ей стало Шурку, что снова было высохшие слезы навернулись на глаза. И Шурка поняла. Улыбнулась, погладила Дашу по плечу, снова зашептала.

– А ты не жалей. Я сама знаю, куда иду, да без жратвы жить надоело, да в отрепье ходить. А глянь – он мне все купил. И юбок пять штук, и шубку, ботинки, вишь, новые. И шальку какую! Пусть. Стерпится – слюбится. Я ласковая с ним, он прямо тает. А ты? Собралась куда?

Шурка встала, прошелестела юбкой по комнате, взяла Дарьюшкин узелок, хмыкнула.

– Не богато жила. И куда? К жениху, что ли?

Даша отняла у нее узелок, сказала зачем-то, вроде с языка у нее спрыгнуло.

– К Марине я. Глебовой бабке. Слыхала?

Шурка аж села на табурет, хорошо – он стоял рядом, а то села бы на пол.

– К ведьмаке? К той самой? В лес? Ну, ты смелая. Она, говорят, кровя пьет. Слушай!

Она снова прошелестела своим бархатом, но так быстро, что Дарьюшке даже показалось, что она не прошла, а прыгнула.

– Пусть она приворот мне сделает на Кольку. Я ей денег дам, мне Колька на приданое много отвалил. У нас нет, так чтобы не позориться сказал мамке, что бы мы сами все купили. Я припрятала чуть, у меня есть. Не пожалею. Попросишь, а? Да так, чтобы насмерть, на всю жизнь.

Дарьюшка покачала головой, но ей так было жалко подругу, что она вдруг сказала

– Не знаю, Шурк. Попробую.

– Ну вот. Давай через десять ден встретимся в липняке. Я туда дорогу знаю, скажешь тогда, что она ответила. И денег принесу. И что там еще надо – кровь какую, или волосы. Придешь?

Даша уже пожалела, но деваться было некуда, кивнула.

– Не прощаемся тогда. Пошла я

И Шурка, снова обдав ее душноватым, слащавым запахом, чмокнула в щеку и выскочила за дверь.

…

– Дашунь…темнеет уж. Сейчас бабка ворчать начнет, да и я примерз тут. Что ты? Пошли, узелок давай свой.

Глеб и правда, аж посинел от холода, стоял, подпрыгивал на одном месте, совал руки в широкие рукава тонкого пальтишка, ворчал, как старый дед. Но, увидев Дашу сердиться не смог, накинул ее узелок на плечо, подтолкнул, пропустив вперед, и они почти бегом побежали к лесу, весело переговариваясь на бегу.

…

Марина снова ждала их на пороге. Стояла, выпрямившись, как палка, смотрела вдаль, прищурившись, сжав губы – сердилась. А поднявшийся вдруг ветер крутил жухлые листья, поднимая их столбом от земли, солнце, опустившееся уже к самым вершинам сосен, казалось качалось, как на качелях, и Дарьюшке показалось, что невидимые двери закрылись за ней навсегда.

Глава 24. У Марины

Когда Глеб скрылся за зарослями шиповника, он побежал домой, хоть уже и начинало смеркаться, Дарьюшка почувствовала себя птичкой, которую поймали, чтобы накормить другую – страшную хищную птицу, у которой нет жалости, которая просто голодна. Примерно так смотрела на нее Марина, в ее странных глазах нельзя было уловить ни мысли, ни выражения. Как будто там мелькало отражение того, кто в них смотрит, но ломаное, чудное, так Даша отражалась в кривых зеркалах. Она запомнила это не очень приятное ощущение, когда папка возил ее в город на ярмарку, и они зашли в разрисованный шатер. А там по кругу стояли эти самые зеркала – в них отражались вместо Дарьюшки страшные чудища. В одном – круглая, как шар девочка, в вдавленным посередине лбом, с короткими ручками, похожими на самодельные колбаски, которые делала тетка Фрося, соседка через дорогу, и с такими же ножками, торчащими из под раздутой юбки и впихнутыми в боты. А в другом – тощая страшная скелетина в длинным носом и кривым туловищем, у нее были выпученные глаза и огромный лягушачий рот. Дарьюшка тогда заплакала от ужаса, папка поднял ее на руки и вынес из шатра. А потом ей всю ночь снились эти страшилы – стояли напротив, тянули руки, хрипели что-то перекошенными ртами. Вот и сейчас в глазах Марины мелькало что-то похожее, то ли это были ее чудовища, то ли Дашины.

Даша уже совсем не знала, что ей делать дальше, стояла, прижавшись к стене, думая о том, как бы сбежать, но Марина, наконец, отмерла, шевельнулась, сощурилась, и было ощущение, что это змея прикрыла свои страшные глаза, опустив чешуйчатые веки.

– Сядь. Не бойся меня. Я девочек не ем.

Речь у Марины оказалась на удивление правильной, абсолютно нормальной, не было никакого сравнения с той женщиной, которую они встретили тут в прошлый раз. Она и смотрела нормально, отражения исчезли, у нее был усталый, печальный и очень умный взгляд, она смотрела как-бы насквозь, но не мимо, а точно в душу. Дарьюшка, боясь вздохнуть, прошла к столу, придвинула табурет, села.

– Ты знаешь, почему я согласилась, что бы ты жила у меня?

Марина тоже пересела с огромного старинного стула, примостившегося у окна на табурет, стоящий около стола, положила локти, опершись о светлый, отполированный временем дуб столешницы, вздохнула. Даша помотала головой, она боялась что-то сказать, потому что любые слова, сказанные этой женщине были бы глупыми и жалкими.

– Ты непростая. Я вижу это. Вот ответь мне, только не ври – ты видишь сны? Какие?

Даша попыталась вспомнить последний сон, но он ускользал, как будто нарочно, не поддавался памяти, так бывает, когда пытаешься ухватить рыбку в тазу, а она ныряет между пальцами, как будто ее скользкое тельце протекает сквозь.

– Та бабочка, которую ты видела, попала в сачок. Черный цветок, это ее жизнь, она сама виновата, что прилетела на поле с гибельными цветами. Знаешь, есть такие цветы, которые питаются кровью. Вот они такие. Но ее можно спасти. Ты понимаешь о чем я?

Дарьюшка сон почти не помнила. Вернее, у нее в голове мелькали тени от того сна – крылья прозрачные, ромашки со странно тумными лепестками, руки… Но соединить воедино у нее ничего не получалось – просто мелькание бессмысленное и пустое.

– У тебя в голове сейчас один мусор. Инструмент тебе дали, вроде, да запрятали, а куда – ты забыла. А если ты его найдешь, да пользоваться им научишься, то станешь почти всесильной. А я помогу.

Марина, вдруг снова устало прикрыла глаза, посидела так, потом встала, держась за край столешницы, постояла, потом прошептала.

– Устала я. Возьмешь в печи кашу, поешь. Мне в комнату принесешь хлеб и отвар – он в глечике на окне. Завтра все расскажу, научу, как тут жить у меня. А пока осмотрись, поешь, да не забудь мне принести, что сказала.

Она медленно пошла к высокой узкой двери, ведущей в другую комнату, уже у дверей обернулась, глянула остро, как будто уколола иглой.

– Приворот сделаю. А то он удавит ее, как мышь глупую. Денег не возьму, скажешь пусть придет сама.

Дверь закрылась, и ее снова стало почти не видно, как будто она слилась со стеной, обитой янтарными досками, и было похоже, что Марина прошла сквозь стену. Даша почувствовала, как с нее спала душноватая пелена, как будто ее расколдовали, она вдохнула прохладный воздух всей грудью, вытащила из печи горшочек с кашей, хотела было подбросить пару полешек, но передумала. А вдруг нельзя.