Ирина Крицкая – Настасья (страница 5)

Иван попытался встать, оторвать от себя руки Варвары, но темная сладость залила его тело, лишила воли, и женщина обвила его плющом, увлекая за собой.

Глава 9

– Ты, Ванька, очумел совсем, ведьмаку пригрел, дурак,чо ли. Вся деревня гудит, вон у Маньки Осташиной куры передохли все до единой, так она ревьми ревёт, что это баба твоя виновата. А у Петра, что у мельницы живёт, лошадь легла, неделю не подымается, так он говорит, что видел эту твою у реки, неподалёку. Чо ей там делать, там на пять верст боле ни одного дома, а затесалась. Гляди, Вань. Как бы наши не озверели, народ дикий, а ты с ней, как с полюбовницей живёшь. Нехорошо.

Николай присел рядом с Иваном на лавку, прикурил от его сигареты, дыхнул перегаром, прищурился недобро. Иван вздохнул, притоптал окурок, посмотрел на бывшего дружка.

– Ты, Колян, слухи-то не носи, как муха дерьмо. Бабы дуры с ума сходят, а ты мужик, вроде. Варька сына от меня родила, девка у неё маленькая, мне что – их на голодовку бросить? Прибилась баба, голову прислонила, так пусть живёт. Она вон к Сашку, как родная мать относится, жалеет его. А дуры эти пусть в своём дому разбираются, мы в своём сами разберёмся. Пошёл я.

Иван встал, обошёл нарочно выставленную ногу Коляна и поплелся на двор. Еле ноги он тянул сегодня, в голове гудело, сердце трепыхалось у самого горла, руки дрожали. Заболел что ли, черт знает, хоть бы до вечера дотянуть, работы ещё навалом.

– Ты что, Ванечка? Белый какой, прям как мелом обсыпали. Болит чего?

Варя подхватила Ивана, он почти уже падал в сенях, дотащила до кровати, а силы она оказалась прямо мужицкой, стянула с него одежду, уложила, прикрыла большой ладонью лоб.

– Горишь, милый. Прямо огонь. Ты полежи, я сейчас воды тебе принесу, а потом полечимся. Не боись, я помогу.

Варя метнулась в кухню, Иван прикрыл глаза, чувствуя как качается кровать под ним – туда-сюда, не хуже качелей. Он то проваливался в небытие, то выныривал, комната казалась ему наполненной чем – то густым и клейким, и это густое забивало ему рот и нос, не давало дышать, давило на грудь камнем.

Откуда – то издалека, как через вату до Ивана доносились глухие звуки – где-то плакал ребёнок, что-то падало, разбиваясь, лилась вода. Иногда звуки становились резкими, и тогда они били в воспаленную голову набатом, вызывая боль.

– Ваня. Послушай, Ванюша. Я ненадолго, меня ждут.

Иван с трудом распялил тяжёлые веки и с натугой всматривался в сгустившийся воздух. Там, в глубине комнаты у самого окна стояла Татьянка. Худенькая, в белом платье до колен, с пышными волосами, заплетенными в две косы, она казалась совсем девчонкой. Именно той девочкой – нежной, ласковой, милой, в которую когда-то встретил Иван и влюбился по самые уши.

– Таня… Тань…

Иван хрипел еле слышно, и Таня легко, как мотылёк пересекла комнату, подошла близко. Она положила маленькие ручки на горячие кисти Ивана, вздохнула и по комнате поплыл аромат цветов – ландышей, похоже, нежный, свежий, лёгкий.

– Это ты от дум заболел, Ванечка. От горя, от сомнений, от потерь. Ты винишь себя, в том что случилось, а ты не виноват. Ни в чем не виноват, верь мне. А вот около тебя зло – настоящее, чёрное, берегись её. Будь осторожен.

От каждого слова жены у Ивана как будто лопался ещё и ещё один обруч, удавом стягивающий тело, дышать становилось легче, он уже мог пошевелить руками, пытаясь удержать Таню. Но она потихоньку таяла, исчезала, и вместе с ней рассеивался плотный кисель, набившийся в комнату.

– Пей, Иван. Быстро, залпом, не медли.

Варвара поднесла к его губам кружку с неприятно пахнущим настоем, пихала ее край между его сжатыми губами, а сама всматривалась куда-то в сторону окна, принюхивалась, странно морща нос, как испуганная крыса. У Ивана аж повело внутри от отвращения, уж больно сейчас Варя была похожа на эту тварь.

– Пахнет чем здесь? Что это? Приходил кто?

Варвара рыскала взглядом по углам комнаты, отвлекшись на секунду от кружки, и Иван резко оттолкнул её от себя, и, почувствовав силы, встал.

– Уйди. Не суй мне гадость свою. Я сам.

Варя изумленно подняла брови, поставила чашку на стол, вскочила и вдруг взвизгнула высоко, как железом по стеклу.

– Она! Танька твоя! Неймётся ей там, бродит нежить. Моё хочет забрать. Щас! Не получит.

Варвара вдруг опять схватила кружку, кинулась к Ивану, но тот аккуратно и сильно взял ее за руки, отнял кружку, поставил на стол.

– Вот что, Варвара. Я слабость проявил, больше не повторится. Живи, коль живёшь у меня, живи постоялицей с дитями, ко мне не лезь. Не жена ты мне, а в любовь с тобой я наигрался. Нету больше любви. Выгнать не выгоню, а в постель не лезь. И по людям без дела не шастай, разное люди думают. А то беды не избежать.

Варя зыркнула исподлобья и выскочила в сени. Ее тяжёлый, нездешний взгляд был полон злобы и ненависти.

…

Дядь Ваня, я там блины тебе на столе оставила. С маслицем. Иди поешь.

Иван окончательно пришёл в себя, потряс головой, отгоняя тёмное наваждение, и почувствовал, как крошечная ручка нырнула в его ладонь. Настасья тянула его за руку, пыталась заставить идти и от неё пахло сладким тестом и молоком. Он послушно пошёл следом, и тут девочка увидела кружку. Отпустила Ивана, подошла, понюхала и, странно блеснув глазами, вылила настой в окно, в самые заросли шиповника.

Глава 10

Рубанув колуном огромный чурбан с такой силой, что кривая трещина разделила его корявую плоскость пополам, как будто его пробила молнияИван распрямился – кто-то мелькнул за штакетинами забора – темная такая тень, легкая, неоформленная. Так бывает, когда в глаз попадает соринка, и никак ее не вытащить, мотается где-то под веком, а смотреть не даёт, мешает. Но это все же была не соринка, тень материализовалась – бабка Василиса шла прямо к дому по тонкой тропочке среди муравы.

Иван бросил колун и пошёл навстречу, с бабкой этой шутки плохи, она хоть и родственница была какая-никакая, а палец в рот ей не клади, откусит. Да и глазливая старуха до жути, на кого глаз свой тяжёлый, чёрный положит – не сдобровать. Иван прям почувствовал, как внутри у него сжалось что-то, Василиса внушала непонятный страх всем сельчанам, и никто не мог понять почему.

– Баб Василис? Ты к нам, что ли?

Иван сам себе удивился, голосу своему елейному, просто мед лил. Но старуха дёрнула крошечной головой, туго затянутой чёрным платком, вроде от мухи отмахнулась. Проходя мимо Ивана, двинула его костлявым плечом, фыркнула басом

– Так к тебе, к кому ж. Не к ведьме ж твоей, чёртовой кукле. Где она, дома?

Иван вытянулся, как школьник перед учителем, сказал

– Нету, Баб Василис. В магазин пошла, за сахаром.

Василиса довольно кивнула, сморщила ещё сильнее щеки и так, похожие на перепеченые яблоки, хмыкнула.

– За сахаром… шоб ей яду насыпали, дьявольскому отродью. Пошли.

В доме бабка скинула меховую безрукавку, напяленную, несмотря на жаркий сентябрь, на толстую кофту, перевязала назад платок, показав жилистую птичью шею, уселась за стол, плеснула себе компоту из банки. Указала Ивану тонким, похожим на прутик пальцем на табуретку, неожиданно вздохнула.

– Дурак ты, Ваньк. И бабка твоя тоже дура была, даром что сестрица моя троюродная. Тоже с ними вязалась. С ведьмаком их, дедом этой Варьки твоей. Хорошо, Бог отвёл.

Иван тупо смотрел, как шевелится коричневая бородавка у старухи на остром подбородке и молчал.

– Они, Ванька, тут с испокон веков живут, идолы эти. Кружат вокруг села, мёдом им тут намазано. Один дом кидают, другой строят. Места меняют, то средь болот построятся, то на холме, под самой кручей. Вроде бегают от людей, да только никто из наших к ним особо не лезет, боятся. Вот и живут, как прозрачные, и вроде есть они, и вроде нет. Ведьмаки, одним словом…

Иван наконец очухался, дёрнулся, выпалил

– Так живут и живут, никого не трогают, вам что?

Бабка глянула на него, как на таракана, сообщила

– Нам что? Ведьмаки гадят везде, скот портят, кур да петухов холостят, а сейчас так и за коров взялись. Уж не первая пала, а вчера бык у Алешки сдох, у того, что у речки. Она, твоя эта, вдоль реки шлындрает, там и пакостит. Гадюка.

Бабка налила ещё компота, выпила залпом, как самогон, встала.

– Я тебя, в общем, предупредить пришла. Народ против твоей Варьки очень настроился. Гляди, дом пожгут… Все к тому идёт, ты про Кольку-то своего слыхал?

Иван пожал плечами, все что говорила старуха казалось ему жутким бредом, просто средневековье какое-то. Очумели все, честное слово.

– В больнице твой дружбан. Откачали с трудом, говорят какую-то водку не ту в центре купил.

Иван зло отмахнулся, ощерился.

– Хватит муть гнать. Колька вечно дрянь пил, первый раз что ли? Варька то тут причём

– Так люди видели, как Варька эта твоя ему мерзавчик сунула. Деньгу тяпнула, в карман сунула, а ему бутылку. Так в ту же ночь его и скрутило.

Иван смутно вспоминал, как рассказывал Варваре об их с Коляном разговоре, подшучивал вроде, а та слушала внимательно, дрожала ресницами…

– Так коли она на людей перешла, не сносить ей головы. Да и тебе попадёт с дитями. Ты вот что…

Бабка Василиса встала, повязала платок по подбородок, натянула шубейку

– Бабку твою тогда Господь спас, а ведьмака её полюбовника кольями забили. И дом их спалили, они тогда за лесом жили, у яра. Так бабка у всего села на коленях прощенья просила, простили её. Гони ты, Ваньк, ведьму эту от себя. И детей её тоже, семя бесовское. Не доводи до беды. Пошла я.