Ирина Крицкая – Кровь – не водица (страница 5)

Ираида каркнула это громко и скрипуче, как будто у нее в горле что-то треснуло, управляющий вздрогнул и подскочил, встал, вытянувшись во фрунт, как перед генералом.

– Вещи пусть несут аккуратно. В них есть хрупкое. А за мной не таскаться, я все сама найду. К ужину спущусь к восьми.

Через секунду фурии и след простыл, только метнулся черный подол и спрятался за высокой кадкой апельсинового дерева.

Лиза перевела дух, подошла к Виктору, коснулась пуговицы на его идеально-белой рубашке

– Отомри. Про вещи скажи, а то Федорович, медведь, все перемнет своими лапами.

Федорович – дворник, и правда, огромный, как медведь, мог не только передавить вещи к дамской дорожной сумке, но и выжать воду из камня, поэтому предупреждение Ираиды было актуальным. Лизе все больше казалось, что эта Ираида знает их быт до последней детали, и может быть, даже лучше, чем она.

Остаток времени до ужина Лиза провела на узком неудобном диванчике, пристроенном у каменной стенки комнатного фонтана. Он уютно журчал, навевая покой и сон, ароматы из столовой доносились умопомрачительные, и Лиза задремала, уютно уложив голову на бархатную подушку спинки.

…

– Что со мной, Борис? Я заболела? Почему ты меня сюда привез?

Сознание медленно возвращалось к Лизе, она беспокойно оглядывала палату, и страх не был бы настолько сильным, если бы не бегающие, скользкие глаза мужа. Он, вроде и смотрел на нее, но как-то мимо, чуть в сторону, куда-то на висок. Над кроватью, неприятно отсвечивая металлом в солнечном заблудившемся лучике, падающем из неплотно прикрытого окна, хищно нацелилась держателем прямо в грудь стойка для капельницы, и тоненький канал соединял набухшую вену Лизиной руки с огромной, страшной, чуть опалесцирующей бутылью. Вместе с сознанием возвращалась и память, и в ее туманных неверных глубинах проявился столик в уютном любимом кафе, огромная чашка капучино с корицей, пара миндальных пирожных на белоснежной тарелочке, блудливый взгляд Бориса, худую девицу в темном плаще, сидящую за дальним столиком и смолящую длинную черную сигарету…И дурноту…вместе с приторным вкусом миндальных сливок в пересохшем рту…

– Тебе стало плохо, Лиза. Ты потеряла сознание в кафе. Но сейчас все хорошо, нам помогли, тебе придется полежать здесь с недельку. Может, чуть больше, врачи посмотрят. Давай, не хмурься.

Борис (тогда Лиза еще называла его так про себя, что-то даже чувствовала к нему, это сейчас ее внутренний голос отказывается произносить это имя, только “Борис Михайлович”, да “муж”) смотрел напряженно и смутно, потом поднялся, ласково потрепал жену по плечу и вышел из палаты.

Через три дня Лиза уже скакала по коридору, строила глазки симпатичному интерну, поминутно вытаскивала из кармана пижамы телефон, тыркала в “домой” , но телефон молчал, как зарезанный, не звонила даже мама. Нет, конечно, они звонили, но четко. по расписанию – утро, вечер, коротко: ”Как дела, все ли хорошо, что давали на завтрак, гуляла ли во дворе”. Лизе этого было мало, она тосковала по любви, и каждый раз, когда звонил Борис, ждала чего-то. Но ничего не случалось… А в тот день к ней прислали Виктора…

Виктор тогда еще был простым шофером, даже не личным, возил продукты, выполнял поручения – “съезди туда”, “отвези то”. Лиза вообще на него не обращала внимания, так, бегает какой-то парнишка, правда высокий. стройный, широкоплечий и очень симпатичный, но ведь прислуга, что на него смотреть. А тут, когда он вошел в палату, аж присела – до чего хорош. Глянул шутливо и ласково, протянул букет, поставил на тумбу корзинку с фруктами.

– Хозяин сегодня не смог, вот – меня попросил. Звонить будет позже, он по делам в Италию улетел. Там манго… В корзине, в смысле.

Виктор так плотоядно произнес это слово "манго", что Лиза хихикнула, вытащила из корзинки огромный, желто-оранжевый фрукт, достала серебряный ножичек из тумбы и ловко располосовала кожицу, нарезав мякоть на ровные кубики.

– Ешь, Вить. Давай пополам – это мне, это тебе.

И они, сидя друг напротив друга в больничной палате лопали сочное манго, и сок стекал по подбородкам, пачкая одежду.

…

Воспоминания Лизы прервали грубо. Ираида, довольно хлестко и больно хлопнув узкой длинной ладонью по ее плечу, едко прожужжала

– Спишь вечно. Нет, что бы гостью в зале встретить, проявить уважение. Пошли, соня.

Лиза с изумлением смотрела на тетку. Нет, конечно она была чуть старше ее, но ненамного, может на пяток лет. Она явно ровесница Бориса, а может и моложе, во всяком случае, сейчас она выглядела именно так. Возрастная тетка исчезла без следа, напротив Лизы стояла молодая. поджарая, правда, чуть сутуловатая женщина с очень яркой внешностью, красивая, сильная и злая. Шелковое платье темно-фиолетового цвета, подчеркивало то, что стоило подчеркнуть и прятало ненужное. На худой, но стройной и молодой шее красовалось изящное золотое ожерелье с аметистами, такие же серьги поблескивали из-под свободно подобранных назад темных волос. Талию, которую можно было обхватить двумя ладонями, обвивал золотой поясок, такого же цвета туфельки очень шли узким породистым щиколоткам.

Лиза встала, и, чувствуя себя коровой в сравнении с эфемерной теткой, пошла вперед, открывая дверь.

Глава 9. Ужин

Изящество накрытого к ужину стола было непривычным, Борис Михайлович вообще-то изысков не любил, раздражался от сложностей сервировки, поэтому они всегда “принимали пищу” (любимое выражение мужа) просто, грубо и зримо. Борис ко всем кулинарным проискам повара относился скептически, предпочитал холодец и сало, а без борща и щей обеда не представлял. Чем вызывал тоску и депрессию у Марка, мужик учился поварскому делу во Франции, проработал у Бориса Михайловича много лет, считал себя почти гением, и борщи были просто ниже его профессионального достоинства.

И вот тут уж он оторвался. Белоснежный тончайший фарфор нежно гармонировал с богемским стеклом, почти незаметная золотая нитка-искра по краю посуды лишь угадывалась, но придавала всем приборам единство, гармонию и теплое солнечное свечение. У каждого прибора стояла широкая низкая золотистая вазочка с белой пышной розой, такая же роза была вышита на батистовой салфетке, все остальные штучки – солонки, перечницы, горчичницы тоже светились легкой позолотой, и казалось, что стол освещало солнце. Лиза, даже немного ошалев от этого великолепия (она так и не успела проверить готовность), пропустила гостью вперед. Андрей, официант, отодвинул стул и Ираида села. Лиза вдруг почувствовала, что она ждет ее разрешения и не садится, потом чуть потрясла головой, отгоняя наваждение, кивнула благодарно Андрею, села сама. Ираида чуть тронула губами соломенную гладкость вина, которое плеснул ей для пробы официант, согласно кивнула и отломила крошечный кусочек ржаной гренки. Потом с отвращением глянула на белоснежное блюдо, установленное в подносе со льдом, дернула плечом и хрипло каркнула

– Макар! Иди сюда ….

Неприличная фраза повисла в воздухе, вызвав столбняк у Андрея и Нелли, его помощницы, Марк пулей влетел в столовую и, побледнев, встал перед Ираидой.

– У тебя что? Склероз? Рано, вроде. Я что, должна есть эту пакость? Я ем устрицы только запеченные. С миньонетте. Идиот!

Марк одним прыжком подскочил к столу, схватил блюдо, да так, что прилипшие к его дну льдинки градом просыпались на стол и вылетел в кухню. Ираида насмешливо проводила его взглядом, положила себе на тарелку приличную порцию омара, хмыкнула.

– Мааарк… Ишь, матерый стал. А был-то щуплый мерзавец, Макарка сопливый. Борис его из дерьма достал, обмыл и к делу приставил. А служить не умеет, нет-нет, а напакостит. Хотя, куда тебе понять, вы ж одни щи хлебаете.

Закинув в рот кусок омара, хорошо вывалянный в икре, она подмигнула Лизе, кивнув на бокал.

– Ладно, дорогая. Не теряйся, давай выпьем что ли. Нам с тобой долго вместе куковать, надо общий язык находить. А ты изменилась, детка. Постарела прилично.

Она протянула бокал, приглашая чокнуться, потом залпом выпила вино, по-мужицки крякнув.

– Ты Лизавета, много не жри, дождись устриц. Он дурак-то дурак, а устрицы готовит, как Бог. Особо соус ему удается. мы с тобой шампанского под них хряпнем. Как тебе?

Лиза кивнула, улыбнулась. Тетка, несмотря на свое нахрапистое поведение, почему-то не вызывала у нее антипатии, а так – легкое беспокойство.

Устрицы, и правда, оказались волшебными. А вот шампанское это Лизе никогда не нравилось – слишком плотное, слишком много тела. Да и пьянела она от него как-то уж слишком быстро, а кайф был тяжелый и сонный. Вот и теперь после пары бокалов и приличной порции устриц она затяжелела, сонно поднимала падающие веки, и Ираида в ей казалась то маленькой, как птичка, то огромной, как слон.

– Ладно, племянница. Или кто ты там мне, не знаю. Иди-ка спи, что-то ты мутная какая-то. А завтра к деткам твоим поедем, навестим. Придешь, чаю попроси покрепче, с сахаром. А я тоже пойду, устала с дороги. Макар! Макарка!

Марк снова выскочил из кухни, как чертик из коробочки, как будто сидел под дверью и ждал

– Террин сделаешь без бекона, фисташек побольше. На десерт клубничное суфле. Иди. Марк…

Лиза поплелась к двери, и уже у выхода столкнулась с Виктором. Тот было посторонился, но властный окрик тетки его остановил