Ирина Крицкая – Кровь – не водица. Часть 4. Жизнь (страница 5)
Даниил встал. Он тоже выпрямился, превратив свое изможденное тело в натянутую струну, расправил плечи, которые оказались вдруг неожиданно широкими, твердыми, как будто высеченными из камня, откинул назад голову, от чего на жилистой шее отчетливо проявился острый кадык, и в этот момент как будто где-то раскрылись двери и окна. И свежий, острый, как острие хорошо наточенного ножа, ветер ворвался в зал, пронесся над головами скитчан, почти не тронув их склоненные ниц головы, и, добравшись до сцены, порывом ударил в лицо Даниилу, рванув назад его длинные волосы, и он поддался ветру, отдался его воле.
– У каждого из нас есть доска! Огромная, плоская, тяжелая, плотно лежащая на влажной земле! Вспомните ее!!!
Голос Даниила сначала звучал громко и четко, он был низким, утробным, похожим на жужжание шмеля, только очень большого, страшного. Но вдруг он исчез, растворился, вернее остался только где-то в сознании, как будто Лизе в уши вставили наушники и по максимуму приглушили звук, заставив вслушиваться. И Лиза напрягала слух, пытаясь ловить слова, но слов не было. Зато она очутилась в маленьком садике. Там, у бабушки с дедушкой, в самом конце сада, у задней калитки рос шиповник. Он цвел небольшими плотными, как помпоны белыми цветами, похожими на розы, и от них по всему саду пахло сладко, тревожно и счастливо. Но Лиза бегала туда не из-за цветов. Там, у самого забора на земле лежала доска. Старая, растрескавшаяся от времени, пропитанная влагой, она лежала там, наверное, сто лет. И вот Лиза, однажды зачем-то подняв эту доску, вернее, с трудом приподняв, кое-как оторвав от земли (хотела утащить ее в свой тайный домик в кустах сирени и сделать из нее лавку), увидела, как оттуда, из-под доски рванули в разные стороны мерзкие насекомые с торчащими в стороны мохнатыми ногами. И было их столько, что трава враз покрылась их шевелящейся массой. Лиза с криком бросила доску и помчалась по тропинке к дому, с отвращением стряхивая с себя несуществующих гадов. И, казалось бы, больше никогда бы не видеть эту гадость, вообще обходить стороной эти ужасные кусты, но нет… Лизонька снова и снова приходила в этот угол сада, поднимала доску, затаив дыхание ждала, когда твари поползут в разные стороны, и снова бросала доску, с визгом отпрыгивая в сторону.
Картинка потихоньку таяла, голос Даниила становился ближе, плотнее, явственнее, и Лиза снова увидела вокруг себя зал, скитчан, и проповедника. Люди вокруг выглядели странно. Они смотрели куда-то вдаль, шевелили губами, дергали руками, как будто пытались что-то поднять, шептали какие-то слова горячо и истово. И вдруг все кончилось, все враз пришли в себя и снова впялились в Даниила пронзительно и преданно.
Даниил протянул руки вперед, чуть пошевелил пальцами, как будто ласково и нежно гладил своих слушателей, и Лиза почувствовала ласковое касание на своем затылке. И вдруг Даниил сделал пару шагов вперед, как будто хотел спрыгнуть с высокой сцены в зал, вздернул руки вверх, и Лизе показалось, что он подбросил вверх плотный слой горячего воздуха.
– Так подними ее! Подними свою доску, решись хоть один раз, выдержи страшное до конца. И разбегутся гадкие твари, сдохнут от жаркого солнца, просохнет под доской земля. И зацветут в этом месте нежные цветы, и пройдет боль в душе твоей.
И снова голос стал глухим и потусторонним, и снова Лиза очутилась на тропинке среди кустов шиповника. Вся сжавшись от страха, она подняла доску, выпустила страшных тварей, выдержала их отвратительный бег, в том числе по своим парусиновым тапкам, зажав рот, чтобы не заорать. А потом, почти не веря своим глазам, смотрела, как быстро сохнет земля под доской, как легко и нежно она покрывается изумрудной травкой, как распускаются бутоны алых и голубых цветов, и уже через десять минут, на месте мерзкой слякоти появляется цветочная полянка, над которой порхают бабочки и стрекозы.
…
– Я рада, что вы все правильно поняли. Даниил прекрасен и всесилен, завтра он ждет каждого, кому нужна его помощь. А сейчас все свободны, ему надо отдохнуть…
Лиза даже не заметила, что Даниила на сцене больше нет, что перед ними стоит Сима, улыбаясь так, что свет ее глаз проникал всюду. И Лиза почувствовала, как нежная радость заливает ее изнутри, делая счастливой.
…
– Вот видишь, мам, тебе же тоже понравилось? Даниил не может не понравится, но даже не в этом дело. Он спасает. Тех, кого, конечно, можно спасти…
Они шли домой, Лиза держала за руку Снежу и слушала ее звенящий голосок. Она вдруг поняла, что дочку у нее почти отняли, что за эти пять лет, ребенок стал неузнаваемым и немного чужим. Но она так же четко и ясно поняла – в скиту она не останется. И девочку им она не отдаст…
…
Утро снова было дождливым. Лиза чувствовала себя неважно, у нее что-то сжималось в груди, как будто кто-то безжалостной горстью сжал ее сердце, желая его остановить. Кое-как встав, она вскипятила чайник, нарезала бутерброды, села за стол, бессильно опустив плечи.
– Мааам… Ты что? Заболела?
Назар аккуратно положил ей на лоб руку, потом наклонился и коснулся губами. И когда она выпрямился, Лиза поняла по напряженному взгляду его глаз – дела так себе.
Глава 8. Болезнь
Небо было огромным…. Нет, правильнее и точнее было сказать, что неба не было – было бесконечное ярко-голубое пространство, в котором струились переливающиеся перламутром и серебром прозрачные струящиеся потоки. Они возникали неожиданно и ниоткуда, лучами сходились то в одной точке, то в другой, а потом исчезали так же неожиданно в никуда. Лиза – маленькая, худенькая, невесомая, в батистовой белоснежной рубахе до пят парила в этом пространстве, и ее шелковыми рыжими кудряшками играл ласковый, душистый ветерок. Лиза то расправляла тоненькие руки, как крылья и планировала, поднимаясь или опускаясь, впрочем, в этом пространстве это было неважно, то приостанавливалась, паря, касалась перламутровых потоков, играла с ними, пропуская их через растопыренные пальцы полупрозрачной ладони, и наслаждалась ощущением. Потоки на ощупь были прохладными и слегка игристыми, как будто она подставляла руки струям льющегося шампанского. На вкус они тоже были похожи, и она, зачерпнув влагу, собранными ковшиком ладошками, пила ее, чувствуя, как приятно начинает кружится голова. А потом снова расправляла руки и парила. И не было в ее жизни ничего приятнее этого, и она все бы отдала, чтобы ей не помешали летать.
– Мама… Мама… Смотри на меня… Мама…
Этот голос напряженный и назойливый был похож на веревочную петлю. Грубая, безжалостная она опустилась откуда-то сверху или поднялась снизу, перехватила тело Лизы, сжав как будто тисками, дернул с силой, вырывая его из этой ласковой голубизны, и Лиза пролетела ее насквозь, ворвалась в черную плотную и вязкую субстанцию, захлебнулась в ней и перестала себя ощущать. И лишь болезненные острые токи от ступней до затылка прожигали ее изнутри, на долю секунды приводя в чувство.
Лиза окончательно пришла в себя от того, что чья-то маленькая прохладная ручка касалась ее лба. Она плотно прижималась к ее горящей коже, дарила облегчение и исцеление. С трудом открыв воспаленные, как будто засыпанные песком глаза, Лиза увидела бледное личико Снежи. Дочка сидела рядом с ее кроватью на высоком табурете, мочила салфетку в тазике с водой и протирала Лизин лоб. И глаза ее были такими испуганными и такими сочувствующими, что Лиза чуть не заплакала.
“Это ее голос был, Господи, как не похож. Наверное, я с ума схожу, до сих пор его слышу”. Лизу, действительно, еще держала это петля, и от этого ей было больно и душно.
– Смотри на меня. Смотри. Я здесь.
Наконец, Лиза увидела, кто ее тянул из легкого и счастливого пространства. За спиной Снежи стояла Серафима. Она не разглядела ее, видимо, потому, что дочь полностью слилась с беленой стеной – она по-прежнему была вся в белом с головы до ног. Дочь подошла к кровати, на которой было распластано, раздавлено тяжестью неожиданной болезни тело Лизы, присела рядом, осторожно приподняла ее за плечи, принудив приподнять голову, скользнула пальцами по шее.
– Все позади. Думала, не вытащу тебя, а это у меня бывает редко. Спасибо Даниилу, его сила не в пример моей. Он направил. Снежа!
Лиза следила за происходящим, как будто со стороны, она, вроде и была в сознании, но оно было неверным, зыбким, неустойчивым. И дочери перед ее взглядом то приближались устрашающе, становясь вдруг огромными белыми глыбами, то отдалялись, превращаясь в крошечных снежных гномиков.
– Снежа! Давать настойки каждые полчаса. Я их поставила в том порядке, в котором будешь наливать. Кончится ряд, начинай заново. При малейшем изменении ее состояния ко мне бегом. Ну, или Назара пошлешь. Где он?
Лиза снова провалилась в плотную темень и не услышала ответа девочки.
…
– Ты напугала нас, мам. Я сам чуть со страху не помер, лежала, белая, не дышала даже. Спасибо этому фокуснику, Даниилу, в смысле. Он мастер, конечно, и что-то мне подсказывает, что он врач. Короче, хорошо, что все позади. Дай, шарф поправлю.
Лиза сидела в саду на скамейке, она уже могла потихоньку выходить. Настои Симы делали чудеса, силы Лизины прибавлялись даже не по дням, по часам, и уже к концу шестого дня чувствовала себя неплохо. Назар закутал мать поплотнее в пуховый шарф, поцеловал в щеку, присел рядом, виновато заглянул в глаза.