Ирина Крицкая – Дорога в любовь (страница 10)
"У каждого та судьба, которую он выбрал сам, вольно или невольно. Но если к вам в руки попал этот вход в тоннели, значит вы пока выбор сделать не смогли. И у вас есть шанс попробовать снова. Шанс вам дан свыше, его нельзя терять"
Спина высохла, но огнем разгорелись щёки. Как наяву, Петрова почувствовала руки своего, единственного, судьбой данного мужчины на плечах, и цыплячий запах нежной макушки сына. Мотнув головой, она вдруг подумала:
– А почему у нас с Петровым детей-то нет? Всё некогда, всё незачем было… Господи! Почему я именно здесь?
" Если у вас в руках эта грамота, значит вы пока в поиске. Вы сейчас везде. Во всех своих судьбах вы живёте одновременно, но так не может продолжаться вечно. Зеркало также поможет вашему переходу, но оно не позволит вам остаться в выбранной жизни. Только посетить "
Бумага, как будто подслушивала её мысли и давала ответы на все вопросы…
– Так и будешь сидеть, как сволочь? Жрать одна? Мужа не позовешь? А у мужа, между прочим, желудок не деревянный. Болит!
Петрова вздрогнула, скомкала лист и сунула его за спину.
– Сейчас заметит, греха не оберешься. Скажу, инструкция к игре. Катькиной, соседкиной Лизке купила.
Но муж ничего не заметил. Он вообще замечал только те движения рук Петровой, когда в них был зажат половник. Он демонстративно двинул стулом и уселся за стол. Петрова молча сунула перед ним тарелку и навалила борща.
– Говорю, желудок болит, глухая карга. Куда валишь борщ, он острый. Суп свари, куриный. Это сама жри!
Он встал, взял тарелку и, шаркая разношенными тапками, поплелся в туалет. После характерного шлепка гущи о фаянс, сопровождаемым шумом спускаемой воды, Петрову вдруг затошнило. Сильно, по настоящему. С трудом сдерживаясь, она налила ледяной воды из под крана и залпом выпила. Стало легче. Уже спокойнее она смотрела на "гузку", медленно пережёвывающую кусок свежего батона, и со всхлипом втягивающую кефир.
– Сука! – подумала она яростно, – чтоб ты сдох!
Испугавшись этой мысли она хлопнула себя по губам, налила ещё чаю. Исподволь рассматривая лицо Петрова, вдруг заметила, что он бледен, как белёная стена.
– Жрет все подряд. Гастрит, похоже. Поделом! Скотина!
Встала и ушла в комнату, захватив скомканную грамоту и таинственно поблёскивающее зеркальце, забытое в прихожей. Упала в кресло, разом лишившись сил и открыла зеркальце…
***
Любава вся горела от печного жара и радости. Повойник сдернула – спаси Господь, мужиков сдуло, как только Иван им бутыль из сеней показал. Вот проказник ведь, сам не особо питОк, а соседей всегда уговорит. У Любушки всё так же сладко сжималось сердечко от мысли о муже, как много лет назад. Вроде и не молодка уже, да и у Ванечки седина волосья посеребрила. Зато сынок… Ещё красивее, чем папаня в молодости был. Да и добрый… Повезло Марьянушке.
Эти мысли тихонечко вились в Любиной голове, грели, ласкали, а руки, между тем, тёрли, месили, скручивали упругое тесто в жгуты. В горнице было жарко от раскаленной печи, баб набилось, как пчёл в улье, но всем хватало места. У каждой была своя работа, и вот уже огромный, весь изукрашенный каравай вздыбился горой на столе, дышал, как живой, пыхал пахучей сдобой.
– Марьянушка, дева. Ты ж зачем пришла, не след тебе тут крутится. Иди, иди.
Любава ласково обняла за нежные плечики невесту сына. Ей очень нравилась девушка, хоть и была она крохотной, как птичка, хрупкой, слабенькой. "Ведь не работница, вон ручонками только бабки песочные с дитями лепити, мало девок справных в селе",– зудела Матрона, соседка. Но Люба разом прекращала все пересуды, резко бросая каждому доброхоту: "Была бы девка добрая. А телеса наживём! Откормлю!"
Марьяна прижалась щекой к Любиной руке, потерлась. У неё мамка болела всё, отец пил без просыху, и домой идти совсем не хотелось. Любава уж и сейчас забрала бы девку к себе, даром комната для молодых простаивает, да и дом их с Ванюшей – огромный, красивый, пустоват. Да ведь сожрут! Вон уже косятся, лупятся, как рыбы лупоглазые!
"На выпечку свадебного каравая невеста заявилась. От! Ей сейчас плакать да причитать о потере девства, черный плат носить, а она к свекрухе будущей ластитца. Совсем совесть потеряли, неслухи!"– Любе показалось, что она даже различает в бабском гомоне эти отдельные слова и вдруг разозлилась.
– А оставайся, золотко! Что тебе вечер в тёмном дому куликать! Давай ка, свечки зажигай, каравай садить будем.
Она протянула Марьяне свечи. Та, быстро, как котёнок прыгнула к столу, где бабы уже водрузили каравай на огромную деревянную лопату, прилепила по углам толстые, неровные свечи. И когда свечки разгорелись, образовав четыре маленьких костерка, две самые здоровые бабы с натугой сунули его в печь.
Песня грянула ещё громче, каравай золотом отливал в жарком нутре печи…
***
Спишь, дура? Муж подохнет, ты не проснешься даже. Слышь! А!
Назойливый тонкий голос Петрова буравил мозги, как сверлом. Пахло какой-то дрянью. Серый рассвет уже проник в духоту комнаты и Петрова с трудом разодрала веки, вынырнув из небытия. Муж сидел на краю кровати, свесив корявые волосатые ноги. Ненормально бледное его лица в сумерках раннего утра отливало синевой и, Петрова, вдруг испугавшись, вскочила и включила свет.
У кровати стоял таз. Втом, что вынесло из Петрова, видны были прожилки крови. Муж был весь покрыт мелкими капельками пота, руки у него дрожали.
Скорая приехала быстро. От мертвенного холода, который стоял в приёмном отделении у Петровой покрылись мурашками руки и почему-то бёдра. Страшно хотелось выть. Как волчице. На луну…
Состояние мужа стабилизировали быстро. Из реанимации его, слабого донельзя, привезли на каталке, переложили на кровать и, воткнув иглу капельницы в странно похудевшую враз руку, изрытую вспухшими синими венами, оставили на волю судеб. Петрова сидела молча, вглядываясь в ставшее совсем маленьким, почти незнакомое, чужое лицо и думала… Вернее, совсем не думала. Просто сидела. Тупо. В анабиозе…
Состояние ступора прервала возня в двери и медленные, тяжёлые шаги. В окружении медсестричек, как кит, увешанный прилипалами, в палату вплыл огромный старик. Явно не русский, то ли грузин, то ли армянин, со свисающим носом-грушей, совершенно лысой, видимо бритой, синеватой головой и в белом халате, он сразу привнёс в тоскливую атмосферу больничного быта что-то бравое, успокаивающее. Самая быстрая из сестричек, чёрненькая, тоже носатая, выхватила стул из рядка, стоящего у стены и поставила у кровати. Доктор сел, огромный живот свесился вниз между расставленными ногами.
– Ты, дорогая, сейчас слюшай внимательно.
Акцент врача был неуловим, но всё же был, и поэтому слова его не казались Петровой серьёзными. Вроде как из фильма какого-то старого. С Вициным и Моргуновым. Но она взяла себя в руки и заставила вслушаться, внимательно следя, как шевелятся фиолетовые, похожие на вареники губы.
– Я прободную язву всю жизнь режу. Знаю точно – язва – это нервы и пища. Когда пища хорошая, в доме мир и радость – язвы никогда не будет, точно тебе скажу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.