Ирина Крицкая – Дорога в любовь (страница 1)
Ирина Критская
Дорога в любовь
Я скучаю по тебе, Ленка
Моя быстрая птица, стремглав пролетевшая по небу, верная моя подруга, я немного расскажу о тебе. Ты не против? Смотри – я ничего не забыла…
**
– Ты, жирная сволочь, падаль московская, еще раз сунешь свою толстую жопу на этот ряд, будешь бита. Ишь, ряху разъела, мурло мухами засиженное, красавица хренкемродная. Сука. Блядь!
Шипящие согласные издавали змеиный звук , вместе со слюной разбрызгиваясь из вроде красивого, но перекошенного рта одной из Кысь.
– Долго ты еще под ногами будешь путаться, тварь? Еще раз увижу, что ты расклячилась на наших местах, убью, блядина. Пасть закрой, уродина.
Поджарое тело изогнулось, и сумка тяжелым комом пролетела, чуть не задев меня по лицу и плюхнулась жабой на стол.
Я вскочила, что-то жаркое опалило мне лицо и тут же сменилось холодом. Я почувствовала, что вспотела сразу вся, до трусов, хотела бежать, но застряла в проеме между столом и скамьей, и плюхнулась назад, больно отбив задницу. Кысь (на этот раз, это оказалась Женька, наглая и жестокая блондинка из подмосковных Бронниц, попавшая в институт по разнарядке от совхоза) одним ловким прыжком вскочила на стол и тонким каблучком наступила на мою сумку. В сумке что-то предательски хрустнуло.
Помада! Дорогущая помада, того дико модного фиолетового цвета, которую я всеми правдами и неправдами упросила купить мать!
– Еще раз сядешь сюда, дерьмо, на горло твое жирное наступлю, лахудра московская, фря. Дугой выгнутые, тоненькие брови Женьки хищно дрожали, делая ее рысье личико еще более злым.
– Пшла вон!
Я вжала голову в плечи и почувствовала как слезы подлые и горячие подступили к горлу. И в этот момент чья-то маленькая крепкая ручка легла мне на плечо и чуть придавила, не давая встать.
– А не пошла бы ты сама, блядища вон? Что ты приебалась к ней, не к кому что ль больше – тонкий голос зло звенел.
Я неуверенно оглянулась – сзади, воинственно нахохлившись, и накручивая ремешок маленькой сумочки на кисть, стараясь взять ее поудобнее, как пращу, стояла маленькая девчонка.
Пышные задорно-рыжие волосы все в крупных волнах, небольшое личико, большой рот, и прищуренные длинные египетски-раскосые глаза, которые казались инородными, словно их взяли на время, немного поносить
Она была похожа и на Буратино и на злого львенка, и я почему-то успокоилась.
Женька враз сдулась, спрыгнула со стола и, дернув презрительно плечом, ушла.
– Я Лена, – зло сплюнув в сторону, сказала девчонка, – А тебя как зовут? Не плачь, не стоит это дерьмо того. Пошли в столовку…
***
– А ты не будешь второе что ли? Смотри, Армен картошку с мясом потушил, вкусная, обалдеть!
Ленка жадно смотрела на мою тарелку, которую я, не тронув, отставила. Огромная столовка на биостанции вся пропахла одуряющим ароматом тушеной картошки и ядреных, хрустских соленых огурцов. Их исправно поставляла огромная, как танк мама Армена, смуглого, возрастного, сутулого студента. Он все время дежурил по столовой, вызывался сам, набивал руку, мечтая открыть кафе в своей горной деревушке.
– Да бери, Ленусь. Я не жру, знаешь же. Чо спрашивать каждый раз, издеваешься что-ли?
Я муторно и мучительно худела, стараясь хоть на полсантиметра уменьшить свою толстую попу. Все что я не съедала, отставляла, мучительно глотая слезы и голодные слюни, не тронув, быстро и весело уплетала худенькая, стройная Ленка.
– А я тебе огурцы свои отдам. Забирай, я не люблю.
–Ага, поверила прям, не любишь....Ладно, давай ужe.
По замшелой деревянной лестнице старого дома подмосковной биостанции я поднялась тяжело, но быстро. Сергей был уже на вечеринке, и я боялась опоздать. Но вдруг, где- то там, в сырой темноте комнаты девчонок, глухо-глухо прозвучал тихий всхлип. Я включила свет и увидела Ленку, комочком свернувшуюся на кровати и горько рыдающую в подушку. Упало сердце и жалость до удушья сжала горло.
– Что? Кто?
Маленькое заплаканное личико было похоже на красный мокрый кулачок.
– Они вытащили мою банку. И сожрали, сучки.
– Что вытащили, Лен? Скажи ты толком, не реви.
– Они сгущенку мою украли. Я ее две недели берегла. Я есть хочу, понимаешь? Я так сгущенку люблю, ужас, мама прислала!
Несчастное личико прижалось к моему плечу.
– Ты, Ленк, прям дракончик какой. Я домой напишу – мать пять банок пришлет. Хочешь – десять, она сколько хошь достанет. Да не реви ты, блин!
– Ладно.
В еще красных глазах заплескалась чертовщинка
– А как тебе Армен? У него попа волосатая, и там все, аж рука путается.
– А ты откуда знаешь?
– От верблюда
На огромном лугу студенты биофака рассыпались, как горох, гудели сосредоточено и были похожи на толстых озабоченных шмелей. Все разложили блокноты и тяжелые старинные гербарные сетки. Крупный парень с лицом одновременно добродушным, глуповатым и озадаченным, ползал на четвереньках и старательно сравнивал цветки ромашек. Жара стояла дикая, с него лил пот в три ручья, но неповоротливым мозгом он никак не мог осознать, что от него хотел молодой, вертлявый доцент. В очередной забег он по собачьи уткнулся лбом в стройную загорелую ногу.
–Чо ищешь? Помочь?
Одна из Кысь – Машень, стояла над ним, чуть изогнувшись назад, откинув голову и слегка подав вперед бедром. Она прекрасно понимала, ЧТО он оттуда, снизу, видит в высоком вырезе шорт. Усмехнувшись, она отставила ногу в сторону, еще чуть дальше. Парень аж позеленел.
– Чо мучаемся? Давай расскажу, пока добрая.
Машень присела, придвинулась ближе.
– Вон смотри – видишь цветок огромный, лепестки длинные, – это Ромашка Ахрененная, листья на хрен похожи, вот и название такое.
Парень глупо улыбался, быстро записывал, аккуратно выкопал нивянник и уложил его в сетку, тщательно расправив между старых газет. Он совсем офигел, прущее из всех его прыщеватых пор либидо лишило рассудка и он уже не вытирал пот и не подбирал слюни, косясь на огромный вырез полупрозрачной майки Кошки, из которого выпирала точеная грудь.
– А вот, смотри, это Ромашка – чехуерашка. Не ржи, что-ты как идиот, видишь у нее листья какие, пушистенькие, как шерстка. Пиши давай.
– Ты ничего не путаешь, если я не сдам опять, меня с института выпрут, я уж третий раз практику не сдаю, мать тогда совсем заболеет с растройства.
Парень ныл, но с надеждой смотрел на Машень.
– Не канючь, дурачок, я тебе помочь хочу, бедненький. Должен же ты зачет, в конце концов сдать. А вот там, глянь, без лепестков совсем, это Ромашишка Дубравная.
Парень что-то начал понимать, но Машень сорвала цветок и сунула его в вырез.
– Понюхай как пахнет. Ты что – не веришь что ли? Да я и сама не сразу въехала, а мне потом Игаряшка лично объяснил, что ромашишка отличается от остальных, у нее цветок другой, крайние цветки крошечные, соцветие такое – корзинка. А центр выпуклый, как шишка -ромаШишка. Спроси вон – вооон он бегает
Доцент лошадью пронесся где-то в дальней перспективе
– Пойди, да сам спроси.
Ленка, стояла сзади и хмуро смотрела, как Машень дурит дебильноватого парнишку. Мы знали, что он из совсем нищей семьи, из глухой деревеньки, мать давно больна, отец спился. И то что он попал в Московский педагогический, это чудо, практически на уровне рождественской сказочной истории. И если он вылетит, а все к тому шло, ему никогда больше не учиться, и он сгинет, исчезнет, растворится в пыли своей маленькой жизни, как его отец и пятеро братьев. Парень тщательно сложил гербарий и аккуратно расправил листочки мелко исписанные четким не мужским почерком.
– А поцелуй?
Машень тянулась к его потной физиономии и в последний момент, когда он с идиотской улыбкой вытянул губы, она плюнула чуть ли ему не в рот и отпрыгнула. Остальные кошки стояли сзади и ржали.
Ленка вдруг побелела так, что рыжие волосы стали казаться красными и одним прыжком подскочила к парню.
– Дай сюда!
Она рванула листки, выхватила и стала рвать их на мелкие кусочки.
– Я сама тебе все напишу, вечером придешь – заберешь.
Она подскочила к Кошкам.