Обломков, обмолвок, уловок, предчувствий, —
Теперь я уже узна́ю, как болят
Все ребра, и недра, и жабры творенья.
Я – только внимательный, пристальный взгляд,
Я – только одно бесконечное зренье,
Что входит, как жало кривого ножа,
Как режущий скальпель, как перст дерзновенный
В отверстую рану, – покровы разжав, —
И суть откликается болью мгновенной,
Но дождь стекленеет, и ночь холодна,
И свет как сквозь ветви ночные пробрызнут,
И воздух надорван, и пропасть черна,
И что-то больней отторгаемой жизни, —
Так больно, – обугленный взгляд, задымясь,
Метнулся назад, как смотревший сквозь щёлку, —
Стыдясь, извиняясь, прикрыть торопясь
Улыбкой, уловкой, ледком и обмолвкой.
«И вот раздвигают картонные створки…»
И вот раздвигают картонные створки,
И слышен шумок предстоящей настройки,
И скоро закружит смычков кутерьма,
И залом зеркальным,
Лепным и овальным,
И шорохом бальным приходит зима.
Пластроны и фраки,
Галантные враки
И гости-гуляки в каминной трубе…
Дня на три теперь, повинуясь уставу,
Отпустят и нас по сатурнову праву,
Взяв слово чужой не мешать ворожбе.
И шумно, темно, тесновато и дымно,
И кто-то забытый глядит неотрывно,
Но нас настигает сквозь воздух беды
Сей взгляд – как сквозняк, задувающий свечи, —
Из тех, что ведут Иоаннов в Предтечи
И к старым халдеям летят со звезды.
«Прости меня, мне трудно говорить…»
Прости меня, мне трудно говорить.
И голос стынет в воздухе, и губы
Не разлепить, не вымолвить: «Зима…»
«Беда, беда!» – прокаркали над нами
С железных крыш, из слуховых окошек:
Не город здесь – обледенелый лес,
И длинные сосновые стволы
Промерзли и мертвы до сердцевины.
И черная поблескивает хвоя,
И скудный снег у комля отвердел.
Беда, беда – рукой не заслониться,
К ногам не пасть… Вот – царский поезд едет,
И темный взгляд из первого возка
На всех, не любопытствуя, опущен…
Туда, туда – за красным сапожком,
За снегом нескрипучим, за ступенькой,
За нищими, за ближними, за клиром, —
Скорей, скорей, – венчанье проглядишь!
И жаром обдает нетерпеливым,
А в грудь толкнут – и голосить не смей…
Вот, вот – выходят! – Память, оглянись! —
Там, наверху, уже бледнеет небо
И молоко – парное, как зима —
Течет в подойник… Ты туда вернешься
И в глубине рассказа моего
Меня оставишь. Я же предпочту
Теперь не прерывать повествованья;
Но ты сквозь шелуху претерпеванья 
