Ирина Котова – Вороново сердце. Часть 2 (страница 12)
Она подняла голову к небу и попросила отца-Иоанна не дать ей разрушить эту веру. Ей хотелось обернуться птицей и лететь на помощь в Тафию — но она давала Нории обещание быть для Песков и Владыкой и Владычицей и останавливала себя, напоминая, что терновник защитит людей, а страной и во время войны должен кто-то управлять.
Долетели драконы из Теранови с известием о том, что она уже знала от Василины — об открытии портала, и были отправлены отдыхать.
Через час, незадолго до восьми утра Ангелина вдруг почувствовала, что в воздухе что-то изменилось. Словно на несколько секунд миру снизили яркость, будто силы, пронизывающие мир, на какие-то мгновения ослабели. Терновник, окутывающий дворец, вдруг побледнел — но, видимо, жемчуга ему принесли достаточно, чтобы он снова обрел плотность.
Такое повторялось еще дважды на протяжении получаса. А через несколько минут после последнего, когда Ангелина, закончив совещание, в присутствии Ветери и министров диктовала Заре распоряжения, огнедух принес третье письмо от Василины. В нем сестра сообщала, что от командующего дармонширской армией пришло известие: Нории захватили в плен с помощью иномирянского магического артефакта и, скорее всего, унесли в Нижний мир. И что герцог Дармоншир отправился на выручку.
Ангелина, сидящая за столом в своем кабинете, опустила руку с письмом. Воздух вдруг застыл, и стало нечем дышать, и мир застыл тоже, словно она на секунду оглохла и ослепла от боли.
— Госпожа? — испуганно позвала Зара после паузы, и из ее рта вырвалось облачко пара. Присутствующие смотрели на Владычицу, как на нечто смертельно опасное.
— Да, — дрогнувшим голосом отозвалась Ани и выдохнула, мгновенно приводя себя в порядок. Она четко, быстро надиктовала оставшиеся распоряжения. Голос ее был тверд. Но рука с письмом — дрожала.
— На этом все. Ситуация изменилась. Я должна улететь, — сказала она, поднимаясь. — Ветери, город на тебе.
Ее никто ни о чем не спрашивал — она вышла из кабинета, увидев мельком в зеркальном панно свое бледное лицо и невозможно посветлевшие глаза, прошла к себе в покои. И только там, встав у кровати и глядя на увитое терновником окно, Владычица на секунду опустила голову и закрыла лицо руками.
Как она сейчас понимала Марину, бросившую все ради спасения подруги.
Ангелина намеренно медленно выпила воды из высокого стакана, глядя, как сияют на стеблях терновника белые цветы — потому что нельзя принимать решения, не обдумав все еще раз. Взяла мешочек с камнями-артефактами, заставляя себя не спешить, обдумывая все.
До Тафии лететь не менее трех часов. Это слишком долго. А времени у нее очень мало — если она хочет сделать то, что задумала, нужно быть там как можно скорее.
Ангелина посмотрела на круглую печь в парке, над которой реяли огнедухи. Видела она вокруг печи марево огненной стихии, видела и ее теплые потоки, пронзающие все вокруг. Именно по ним летят огнептицы, выныривая по всему свету из источников огня.
Владычица проколола себе руку — и сразу несколько пламенных птиц подлетело к ней, с жадностью склевывая кровь как зерно. А затем зависли, глядя на нее ярко-голубыми глазами.
— Покажите мне, как вы летаете через огонь, — приказала Ани. — Проведите меня в Тафию, во дворец Владыки Четерии!
Птахи тревожно затрепетали крыльями, но полетели к источающей жар печи. И Ангелина тоже обернулась пламенной птицей и вслед за ними, выдохнув, нырнула в огненный зев.
Глава 4
Света проснулась оттого, что крошечная птаха-равновесник вылетела из своего домика-идола и теперь вовсю распевалась за окном. Духа Вей Ши оставил для защиты, но защищать пока было не от чего. Поэтому Светлана приспособила его к хозяйству — и использовала в том числе как будильник.
Да и его песни с утра приносили умиротворение.
Она коснулась живота — уже пару недель его периодически потягивало, но добрый и внимательный врач-йеллоувинец из обустроенного Четом лазарета заверял ее, что все в порядке, что периодический тонус — это нормально.
— Постарайтесь как можно больше отдыхать и как можно меньше нервничать, удерживайте гармонию духа, госпожа, — сказал он на ломаном рудложском. Но Светлана поняла: Тафия стала котлом, где смешались все нации, и местные, и беженцы, и приглашенные работники, и всем приходилось понимать всех. Благо, основы рудложского как языка международного общения проходили в школах всех стран.
Света потянулась к прикроватному столику и зачеркнула красным карандашом дату на календаре. Она так отмечала каждый день с тех пор, как ушел Четери.
Он отправился на свою войну почти месяц назад. Спустя неделю ушел высокомерный Вей Ши, которого Светлана одновременно жалела и побаивалась, — но он с такой решимостью переступал через себя, чтобы развлечь ее, рассказывал истории про Чета и осведомлялся о здоровье, что она даже как-то привыкла к нему. И ей стало грустно, когда он перестал приходить.
И пусть Чет твердо наказал Свете не плакать, а верить и ждать, по утрам все равно подступали слезы. Тогда она и звала крошечного равновесника: песня его несла спокойствие и веру, что все будет хорошо. Хотя Светлана, конечно, все равно иногда плакала. И ждала. Каждый день ждала.
Наступила тридцать третья неделя ее беременности, и вечерами она шептала молитвы Богине, чтобы Четери вернулся до рождения сына, чтобы был рядом, держал ее за руку и помогал в родах, чтобы сам взял малыша на руки и дал ему имя — потому что Светлана понятия не имела, как его назвать, и перебирала десятки имен. Чем меньше оставалось времени до родов, тем больше Света нервничала и тем тоскливее вглядывалась по утрам, после пробуждения, и по вечерам, пока не отгорал закат, в небо — не покажется ли там силуэт мужа. Так она делала до вчерашнего дня, когда в Тафию вернулись драконы, освободившиеся из Драконьего пика. Теперь в этом не было смысла. В небе стало много крылатых — и каждый раз это оказывался не Четери.
Она чувствовала себя очень одинокой, несмотря на то что родные были рядом, а вокруг находилось много людей. Единственное, что спасало ее от уныния, — дела. Она по-прежнему занималась дворцом, занималась и помощью новым жителям.
Тафию заполняли люди и драконы — последних, прилетевших вчера вечером, привел к Светлане управляющий Эри, заместитель Чета, и представил ее Владычицей Тафии. Драконы почтительно кланялись уважаемой супруге Мастера клинков и Владыки Четерии и обещали помощь по первому зову, и как Светлана ни высматривала в их глазах намек на снисходительность или насмешку — не было его.
И она в очередной раз убедилась, как же велик авторитет Чета.
Света узнала, что удалось спасти почти всех драконов, которые были заключены в Драконьем пике — и ей очень хотелось, чтобы Четери знал про это. Потому что до отлета он иногда рассказывал ей о давней войне, о том, какими были Пески, о своем ученике Марке Лаурасе, который был ее и Матвея далеким прадедом по матерям, о том, как закрыли драконов в Драконьем пике. И в его голосе звучали печаль и боль.
Магистр Нефиди передал от Владычицы Ангелины во дворец Тафии чашу с камнями для связи с другими Белыми городами — этакую замену телефонной линии. До этого с Истаилом общались письмами — раз в неделю с попутными драконами прилетало письмо от Владыки Нории или Владычицы Ангелины, в котором они интересовались, как у Светланы дела, не нужно ли какой-то помощи. Она поначалу очень некомфортно себя чувствовала, когда отвечала, но затем стала подробно писать о делах в городе и о своих. Теперь, конечно, связь станет удобнее.
Света с любопытством рассмотрела чашу, провела сеанс связи с придворным магом в Истаиле — но про себя продолжила надеяться, что вскоре в Пески придет и большое электричество, а за ним — и телефонная связь, а чаши останутся прекрасными музейными экспонатами. Сейчас ей очень не хватало телефона — ведь тогда она могла бы каждый день звонить Матвею.
Он выходил из Зеркала примерно раз в неделю, рассказывал Свете о своих снах и о том, как там Четери, обнимал маму с сестренкой, оставался на ужин. И пару дней после она ходила, улыбаясь, но затем снова подступала тревога и слезы — и она начинала ждать следующего открытия Зеркала.
Родители и тетя старались ее отвлекать и развлекать, да и дел было много — но каждый вечер Светлана шла спать, зная, что сейчас ее начнут одолевать тяжелые мысли. И старалась гнать их из головы, помня о словах Четери: «Не хорони меня заживо», — и ругала себя, что не выполняет его наказ ждать и не плакать. Потом она вспоминала, что у нее есть маленький защитник, капала ему из пузырька в рот душистое масло — и просила спеть колыбельную. Под эти песни засыпалось легко и тихо, и снилось что-то светлое, доброе, иногда — вода, как тогда, когда она находилась в дреме на дне Белого моря и расслабленно следила за игрой новорожденных духов и серебристыми струями ключей, и ничего ее не беспокоило и не тревожило. И ребенок в животе тоже, казалось, слышал эти песни и успокаивался.