Ирина Котова – Марья-Искусница и хозяин костяного замка (страница 3)
А людей за воротами собралось видимо-невидимо, все село!
Стоит и колдун Мерлин, коня гладит, а через локоть у него платье свадебное радужное переброшено. И выражение на лице опять задумчивое, недовольное. Посмотрел на меня свысока, а я взгляд опустила. Сама виновата, по своей дурости за гордеца замуж пойдешь!
– Ну что, люди добрые, – говорит громко, к селянам обращаясь, – все условие Марьино слышали?
Зашумел народ.
– Все, – кричат соседи, – все!
– Выполнил я его?
– Выполнил, – кричат.
– А ты как считаешь, Марья-Искусница? – ко мне он обращается. – Выполнил я твою службу?
– Выполнил, – говорю сердито. – Не откажусь я от своего слова, колдун иноземный. Стану тебе женой.
Он меня еще раз осмотрел и усмехнулся.
– А что-то я подумал, – говорит, – слишком ты, Марья, капризна и горда. Да и вокруг пальца тебя обвести как раз плюнуть. Радуга – то преломленье света солнечного, разве можно что-то из него соткать? Я тебя обманул, водяные струи зачаровал, а ты и поверила. Да, красива ты, не видал я красивее девки, но не дороже твоя красота моей свободы. Не нужна ты мне в жены, и никакое древо эльфийское этого не стоит.
Я как стояла, так и застыла, неверяще на него глядя. А он платье мне под ноги в грязь швырнул, на коня вскочил и улетел в небеса.
Зашептались селяне, на меня глазея – чудо-то какое, не Марья жениху отказала, а жених, ее получив, нос отворотил. А я платье подобрала, во двор ушла, и только там расплакалась от обиды. Не пришлась я ему – но зачем же перед честным людом меня позорить? Глупой назвал, в гордости обвинил, а самому шутки девичьи гордость поцарапали! Да у нас на каждом сватовстве над женихом так шуткуют, что мои уколы ему ласковой щекоткой бы показались! Правду, видать, бают, что при дворе Яр-Тура все малахольные…
Я со злости платье то порвать попыталась, порезать – а не режется оно, только сильнее солнышком сияет. Затолкала тогда в сундук и в подпол приказала спрятать.
Как приехал батюшка, рассказала ему все. Он бороду погладил, усы пощипал, и сказал:
– Не плачь, дочка, все к лучшему. Жаль только, что меня не было – показал бы я ему, как дочь мою обижать, не посмотрел бы на посох чародейский!
Я еще пуще заплакала, и обнял меня отец любимый, к груди прижал.
– Или, – говорит, – запал он тебе в сердце, оттого и плачешь?
Я головой замотала от возмущения.
– Да ты что, батюшка! Да я и думать о нем завтра забуду!
– Ну вот и хорошо, – улыбнулся отец. – Соседи пошепчутся и перестанут, а чтобы ты поскорее снова радостной стала, возьму я тебя на торг столичный завтра, Марья. Развеешься, накупишь нарядов и лакомств, и больше никакие колдуны тебя тревожить не будут!
Глава 2
Через неделю возвращались мы с батюшкой домой после торга столичного под охраной дружины верной, людей военных. Торг на рассвете каждый день начинался, и хорошо, богато прошел: десять возов товаров отец в стольный град привез, а обратно на одном мы ехали, гостинцы везли да запасы нужные. Остальные возы порожними следом шли.
Накупила я тканей цветных, утвари разной, и батюшке помогала, рук не покладая, так занята была, что о колдуне рыжем почти и не вспоминала. А когда вспоминала, фыркала: тоже мне, жених! Рыжий, горбоносый!
Нет, Алена тоже рыжая, но у ней волос огненный, теплый, издали приметный, а у этого и рыжина-то выцветшая, холодная, белесая, и сам он холодный. Точно в жилах не кровь, а водица от девы озерной по наследству передалась.
Глупой меня назвал! Преломленье света, мол, не знаю! Да кто его знает-то вообще? Зато я борщи так варю, что любое преломленье из мыслей выбьет! Только о добавке думать будешь!
Злилась я и как ловила себя на том, что о колдуне думаю, так сразу из головы его выкидывала и за дело какое-нибудь принималась. Нечего в мыслях моих всяким рыжим делать!
Привез батюшка в столицу и ковры, которые я зимой ткала. Работа долгая, да и зима у нас небыстро проходит, что еще в трескучие морозы делать? Расхватали их в первый же день так быстро, что еще не все петухи трижды солнце поприветствовать успели. За последний ковер, с Жар-птицей, в небе ночном крылья раскрывшей, и вовсе двое иноземцев чуть не подрались: толстый, в чалме золотой, кафтане пышном и туфлях загнутых, и худой, чернявый, словно палку проглотивший, со взглядом цепким. Он перед этим все батюшку выспрашивал, что за чудо-птица на ковре изображена: выдумал ли кто, или правда есть такая красота?
– Да у нас на Руси Волшебной только слепой их не видел. Стаями по осени летают, из Вирия прилетают, – степенно отвечал отец, – орут, как жабы на болоте, яблони объедают, паршивицы, и не отвадить!
Заспорили покупатели между собой, слово за слово схватились, за грудки взялись – полетели пуговицы, затрещала ткань. Я за пологом лавки пряталась, наблюдая и посмеиваясь, а батюшка с помощниками его рукава закатывать начали – спорщиков разнимать, ежели до махания кулаками дойдет.
– Мне на половину женскую, любимой младшей жене в подарок! – толстый визжит.
– А мне хозяину моему в дар, колдуну великому! – тощий отвечает. – Зверей диковинных он собирает, жар-птицу давно ищет, много слышал о ней, а не видел!
Улучил момент тощий, батюшке монеты сунул, пальцами щелкнул, в ворона большого обратившись, ковер подхватил, и только его и видели. Я охнула, люди на торге остолбенели, вслед посмотрели-посмотрели… да и продолжили дела свои вести: диво случилось, да не сильно дивное – считай, в каждой деревне кто-то да волком или медведем оборачивается. А тут ворона какая-то.
Долго после торга ехали мы с батюшкой по тракту лесному – уж дело к ночи пошло, а села родного все не видать. В дрему меня клонить стало, но я глаза таращу, боязно! Рядом-то с домом мы лес знаем, а тут мало ли что.
Помощники отцовы да дружина самострелы и сабли наготове держат: и разбойники озоровать в темноте могут, и стая волков напасть, а то и нечисть какая пугать начнет. Вот уже меж деревьев зеленые глаза лешего мелькнули, но батюшка лешего задабривал, регулярно носил ему в чащу хлеба с салом да самогона самого духовитого – и не трогал лесной хозяин отца. Вот стайкой кикиморы сучковатые пробежали, хихикая, волк завыл где-то, оборотень, наполовину оборотившийся медведем, побрел к малиннику… спокойно все было, в общем.
Но вдруг охнул батюшка, зашептались испуганно помощники, кобылка остановилась – и я, уже почти на тюках и свертках заснувшая, глаза распахнула. И увидела сквозь щелочку в возу ведьму, которая нам дорогу заступила: дряхлую, страшную, в лохмотьях каких-то, с носом крючковатым, лицом злобным, горбатую, на палку опирающуюся. Глаза гноящиеся она щурила, прямо на нас глядя.
Дурно мне стало от страха. А батюшка меня рукой к возу прижал и проговорил неслышно.
– Лежи, Марьюшка, не двигайся, не заметит она тебя!
Захехекала ведьма, руки потирая.
– Ох давно я тут ждала, когда мне кто-то такой удачливый попадется, – проскрипела она, – такой удачливый, что даже неудача удачей оборачивается. Деньги к тебе так и льнут, старшая дочь красавица, младшая царя подземного жена… да только не страшен он мне, не указ, не указ! Э-хе-хе, – она закашлялась, – за что же у тебя удачу отнять, себе в здоровье перековать? А вот за что – не поздоровался ты со мной, невежливый ты, удача-купец!
– Да что ты, бабушка-ведуница! – не робкого десятка был батюшка, дружине знак подал не стрелять пока. Всяк знает, что ведьму убить – проклятие схлопочешь, а вот откупиться можно. – Я же молчу, потому что подарок тебе готовлю! Ткани лучшей, парчовой, – он достал из-за спины отрез и словно невзначай краешком меня прикрыл, – королевой в нем будешь!
– Обрезки мне, никому не годные, как побирушке, подбрасываешь? – плюнула ведьма. Я не видела теперь, только слышала – тканью батюшка обзор мне закрыл.
– Лучшее полотно с торга! – бойко ответил отец. – И монет золотых на монисто…
– Небось фальшивые, – прокаркала старуха. Закашлялась снова. Мне и дышать страшно, но и любопытство гложет. Стала я ткань потихоньку в сторону отводить.
– И жеребчика возьми лучшего! – махнул рукой батюшка.
– Погубить меня хочешь? Упаду, костей не соберу.
– Спокойный он, как сон в раю, – не унимался батюшка, – можно на нем спать, а он тебя как на перине будет качать. И седло самое дорогое отдам, золотом-жемчугами украшенное! Ай, хорошо седло!
Замолчала ведьма, дыша с посвистом, дары разглядывая. Я как раз из-под полотна выглянула краешком глаза – и ведьма вдруг захрустела пальцами, захехекала снова.
– Дорогой откуп за удачу отдаешь, купец, да только и капли он твоей удачи не стоит! Но развлек ты меня, торгуясь. Так и быть, не возьму с тебя ничего.
Яков Силыч вытер ладонью пот со лба.
– Спасибо, бабушка, – поклонился, на возу стоя.
– А возьму с дочери твоей, Марьи, что в возу прячется, – сверкнула черными глазами ведьма. – Пусть отдаст мне свою красоту да молодость, и тогда и богатство твое, и удача при тебе останутся!
Обомлела я, задрожала – вот как глупость и любопытство мне отозвались.
– Не бывать этому! – загрохотал отец и к ведьме обратился. – Хотел я с тобой по-хорошему, ведуница старая, да, видимо, по-плохому придется. А ну, прочь с дороги! – и он за поводья потянул, лошадей понукая двигаться. – Не отдам я тебе дочь свою, и удачи тебе моей не видать! Семь оберегов на мне заклятых, нет тебе власти надо мной!