Ирина Комарова – Покойная жена бывшего мужа (страница 21)
– Что это? Мышь? – предположила я.
Нина пожала плечами и на всякий случай крикнула:
– Да-да, заходите, пожалуйста!
Дверь приоткрылась, и в приемную вошел Семен Евгеньевич. Точнее, не вошел, а протиснулся, просочился в небольшую щель. Осторожно ступая, он подошел к Ниночкиному столу, поправил очки, кашлянул и вежливо осведомился:
– К вам можно?
– Да, конечно. Вы к Александру Сергеевичу?
– Н-не знаю… Мне, собственно… – Он громко, совсем не благовоспитанно сглотнул. – Дело в том, что я хочу сделать заявление. Я понимаю, что с этим правильнее в милицию, но я там никого не знаю. А вы разберетесь и сразу меня куда надо…
Ставровский судорожно вздохнул, снял очки и начал тщательно протирать стеклышки. Мы с Ниной терпеливо ждали. Наконец Семен Евгеньевич вернул очки на законное место, но тут же снова сдернул:
– Дело в том, что это я… я отравил Наталью Перевозчикову.
Не знаю, какое впечатление это сообщение произвело на Нину – по ее невозмутимому лицу трудно было что-нибудь угадать. Но мне выступление самодеятельного артиста показалось довольно неубедительным. Если он так же выглядел на сцене, то понятно, почему его не взяли ни в один театральный вуз даже после тридцати шести попыток.
– Что вы говорите? Зачем? – У меня удивление получилось гораздо более натурально. И дело было не в актерском мастерстве (не думаю, что у меня его больше, чем у Семена Евгеньевича), а в том, что я действительно не понимала, зачем старик явился к нам и начал ломать комедию.
– А разве не ясно? – Он энергично встряхнул длинными седыми волосами. Потом отставил в сторону ножку и выпятил грудь. При этом левую руку прижал к сердцу, а правую ко лбу. Наверное, именно такую позу Семен Евгеньевич считал самой подходящей для произнесения трагических монологов. – Это был хотя и необдуманный, но совершенно естественный порыв. Я совершил преступление, повинуясь велению сердца, разве не ясно? Чтобы неповадно было! – Последнее слово он слегка протянул и закончил дребезжащим горловым рычанием.
К сожалению, именно в этот момент я вспомнила рассказ Олега Борисовича об исполнении пожилым любителем самодеятельности роли предводителя волков в спектакле «Маугли». И невольно представила себе, как Семен Евгеньевич, в меховых трусиках, встав на четвереньки, скребет ногами пол и вот так же, дребезжаще, порыкивает на артистов, изображающих стаю. Естественно, после этого я не способна была внятно отреагировать на сенсационное заявление. Все силы уходили на то, чтобы сдержать неуместный в данной ситуации смех. Как всегда, выручила Нина.
– Извините, нет, не ясно. В ее ровном, деловом тоне не было и намека на веселье. – Почему вы считаете отравление женщины, с которой даже незнакомы, естественным порывом?
– Но ведь это она искалечила Лизе жизнь! Завести роман с женатым человеком, увести его из семьи, женить на себе – разве это не аморально? Не достойно самого сурового наказания?
– Возможно, это аморально, – не стала спорить Нина. – Но убийство в качестве наказания? Вам не кажется, что это слишком жестоко?
– А где здесь жестокость? – оживился Семен Евгеньевич. – Не знаю, как по-вашему, а по-моему, девица, бессердечно разрушившая такую прекрасную семью, как была у Лизы, только смертной казни и заслуживает!
– Она не одна семью разрушала, – вмешалась я. – Согласитесь, что Олег Борисович принимал в этом посильное участие.
– А про Олега я и говорить не хочу! После того, что он натворил, его просто четвертовать надо! Колесовать! На кол посадить негодяя! А еще, знаете, в Древней Руси был способ: согнуть две молодые березки, привязать подлеца за ноги к их верхушкам, а потом – раз! И отпустить! – Семен Евгеньевич уже забыл про свою «трагическую» позу и энергично размахивал руками. Глаза его блестели, щеки разрумянились – казалось, что он действительно привязывает Олега Борисовича к вершинкам молодых березок, и делает это с нескрываемым наслаждением. Мне стало дурно – куда только смех девался, а Семен Евгеньевич почти пел восторженно: – И его рвет прямо-таки пополам! Чтобы наука была, чтобы знал на будущее!
– Какое у него после этого будущее, о чем вы говорите? – Менее впечатлительная, чем я, Нина тоже немного побледнела.
– Хорошо, чтобы другим наука была, – отмахнулся Семен Евгеньевич. – Это непринципиально. Или вот еще есть способ казни, тоже очень эффективный, – четыре коня в чистом поле. Значит, преступника привязывают к хвостам этих коней, за руки, за ноги, и начинают коней стегать. И те, убегая, разрывают…
– Что здесь происходит? – В дверях кабинета стоял шеф. Я не заметила, когда он вышел, и не могу сказать, много ли он услышал, но, судя по его виду, достаточно.
– Семен Евгеньевич обсуждает способы казни, которых достоин Олег Борисович Перевозчиков, – торопливо доложила я. – А вообще-то он пришел признаться, что отравил Наталью Перевозчикову.
– Но не смертоубийства ради, а исключительно в воспитательных целях, – дополнила Нина.
«Наше все» бросил короткий взгляд на меня, на Нину, потом подошел к стулу, опустился на него и откинулся на спинку.
– Не уверен, что я уловил суть. Еще раз, пожалуйста, и поподробнее.
– А я объясню, – вновь напыжился Семен Евгеньевич. – Дело в том, что я решил наказать эту путану, разрушившую семью, которая была и для меня почти родной семьей, которая уничтожила единственное место, где я мог отдохнуть душой. Это я отравил женщину, на которую Олег променял Лизу, и теперь я пришел с повинной и хочу сдаться властям!
– Мы частная фирма и к властям отношения не имеем, – невозмутимо сообщил Баринов. – Вам в милицию надо. То есть в полицию.
– Неужели вы думаете, я этого не знаю? – обиделся Семен Евгеньевич. – Но к кому мне там обращаться? Пока я через всех дежурных пройду, неделя пройдет. А я человек пожилой, здоровье у меня не железное. К вам пришел, к знакомым, можно сказать, людям, к заинтересованным, и то уже второй час сижу и второй раз рассказываю! Думаете, мне легко все это?
– Если вы будете на своем настаивать, вам эту историю еще много раз придется рассказать, – без тени сочувствия проинформировал его шеф.
– Что значит – настаивать? – насторожился Семен Евгеньевич. – Вы мне не верите?
– Уж извините, – развел руками Сан Сергеич. – Если Наталью Перевозчикову отравили вы, то скажите, каким образом вам удалось это сделать? Вы ведь не были знакомы.
– А я познакомился, – быстро ответил Семен Евгеньевич. – Разве это так трудно – познакомиться с женщиной? Пригласил ее в кафе, потихоньку подсыпал мышьяк…
– Вот так сразу? Встретились, познакомились и сразу в кафе?
– А почему нет? – Теперь Семен Евгеньевич попытался улыбнуться – снисходительно и загадочно. – Не хочу хвастаться, сами понимаете, порядочные люди на эту тему не распространяются, но я имею успех у женщин.
– Не сомневаюсь, – поморщился шеф. Упрямый старик начал ему надоедать. – Где вы встретились? В какое время, желательно с точностью до минут? Во что она была одета? В какое кафе вы пошли? Чем угощали, кроме мышьяка, разумеется?
– Зачем вы так? – с тоской спросил Семен Евгеньевич. – Я же пришел, признался, разве этого не достаточно? Вызывайте милицию, пусть меня арестуют, и покончим с этим делом.
– Должен вас огорчить. Даже если я не стану задавать вам вопросы, это сделает следователь. И вопросов он задаст еще много, очень много.
– Но зачем?! – Семен Евгеньевич сорвался на визг. – Я же признаюсь, что отравил ее, зачем задавать мне какие-то нелепые вопросы? Какая разница, когда мы встретились и во что она была одета? Я признаюсь в убийстве, а вы меня словно не слышите!
– Слышим, – грустно заверил его Баринов. С присущей ему деликатностью, шеф не стал упоминать, что вопли артиста слышим не только мы, но и прохожие на улице. – Но такова процедура. Есть определенные правила, и отступать от них не станет ни один следователь. Картина преступления должна быть воссоздана полностью, с учетом всех мелочей.
Семен Евгеньевич ненадолго задумался, потом вздохнул так, что бумаги у Ниночки на столе зашевелились, и горестно признался:
Я не смогу. Я не сумею убедительно… – Он не договорил. Впрочем, необходимости в этом не было.
– Не сумеете, – согласился шеф. – А если бы даже и сумели, зачем это вам? Ну поверили бы, что это вы отравили Перевозчикову, ну осудили бы вас. Зачем вам это? Или вам в тюрьму хочется?
– Неужели непонятно? Сейчас милиция Лизу терзает, а если бы думали, что это я… все бы сразу поняли, что она ни в чем не виновата.
– Но Елизавета Петровна утверждает, что она не убивала Наталью Перевозчикову. Она и к нам обратилась, чтобы доказать это. Вы что, ей не верите?
– Разумеется, верю! Лиза чистейшей души женщина, она не способна на преступление!
– Зачем же тогда вы хотите взять на себя чужую вину?
– Неужели непонятно? – в который уже раз повторил Семен Евгеньевич. – Сейчас Лизе житья не дают – вызывают в милицию, допрашивают, обвиняют бог знает в чем! Уже пошли слухи по городу, сплетни, а ведь у нее серьезная должность, положение… ей репутацию надо беречь! Если же арестуют меня, то Лизу все оставят наконец в покое. По-моему, ради такого результата стоило попробовать. Разве не так?
– Не так, – жестко ответил шеф. – Если вас арестуют, то не вместо Елизаветы Петровны, а вместо того человека, который действительно отравил Наталью Денисовну. Вы пожертвуете собой не ради любимой женщины, а ради неизвестного вам преступника, понятно?