Ирина Касаткина – Свет далекой звезды (страница 79)

— Пойдем на нашу скамейку, — предложила Маринка.

— Прекрасная идея! Но она же мокрая. Не идея — скамейка.

— Ну и что? У меня два больших целлофановых кулька есть — постелим. А под зонтиками не промокнем.

— Что ж, раз так — пошли.

Они спустились вниз. Листья с деревьев уже почти облетели и золотым мокрым ковром лежали на земле. Кругом не было ни души. Они постелили Маринкины кульки и сели, сдвинув зонты. Так они сидели некоторое время молча, слушая шум дождя и наслаждаясь тишиной и уединением.

Наверно, это самые прекрасные минуты в моей жизни, — думала Маринка. Интересно, есть ли кто-нибудь на свете счастливей меня? Как хорошо с ним просто сидеть и молчать.

Если я ее сегодня не поцелую, — думал Дима, — буду последним дураком. Но не сейчас. Сейчас мы немного поболтаем. Пусть расскажет, чем занималась эту неделю: какие успехи в школе, что нового написала. Девушки любят, когда интересуются их делами.

— Мариночка, я всю неделю о тебе думал, — начал он, и это было правдой. — Утром встаю и говорю мысленно: “Доброе утро, Мариночка! Удачного дня”. Вечером ложусь и думаю: “Спокойной ночи, дорогая! Счастливых снов” Как ты считаешь, что бы это значило?

Что ему ответить? Ждет, что я сейчас растаю. Только без глупостей! — подумала Маринка, замирая от счастья. А что бы посоветовал Гена? Он бы сказал: преувеличивает.

— Я думаю, ты преувеличиваешь, — ответила она, погрузив нос в розу и опустив глаза, чтобы они не выдали ее радости.

Да, эта девочка не похожа на остальных. С ней надо держать ухо востро. И Дима решил переменить тему.

— Ну как зачеты? Все посдавала?

— Спасибо, хорошо. Даже лучше, чем ожидала. Физичка пятерку в четверти поставила. Теперь надо жать, чтобы было пять в аттестате. В прошлом году у меня даже трояки случались. Спасибо Гене! — мысленно поблагодарила она друга. Если бы не он, не видать мне этой пятерки, как своих ушей без зеркала. Но теперь все! Буду учить, как проклятая.

А Дашенька стала бы клясться: “Ничего не могла учить, все время о тебе мечтала!”, — подумал Дима.

— А обо мне вспоминала? — прямо спросил он и замер. Что она ответит? А главное, каким тоном. Жаль, нельзя заглянуть ей в глаза − сидит, опустив реснички. Скромница. Ничего — он в них сегодня еще заглянет.

— Держись! — приказала себе Маринка. — Не растекайся по паркету, как сказал бы Гена.

— Конечно, вспоминала, — сдержанно ответила она, стараясь не смотреть на него. — Ты же звонил. Ну как, выбрал что-нибудь из моих тетрадок?

— Выбрал. Там есть детское стихотворение "Песенка про щенка" — ну, просто, отличное. Само поется. И еще несколько. Сейчас мелодии подбираю.

— О, про щенка мы еще в детском саду пели. На фестивале детской песни. Я сама тогда мелодию придумала. Даже приз получили — пять коробок конфет. Мы ими тогда объелись. И по телевизору нас показывали.

Она вспомнила, как все восхищались Леночкой, — какая она была красивая на экране. И как ей, Маринке, было обидно, ведь песню сочинила она, а не Ленка.

— А новые стихи написала?

— Всего одно. Некогда было. Может, на каникулах сочинятся.

— А как ты их сочиняешь? Долго думаешь или сразу? Я, когда начинаю подбирать рифму, думаю-думаю, и иногда ничего на ум не приходит. Беру первую попавшуюся. Из-за этого песни такие корявые получаются.

— Нет, у меня иначе. Иногда совсем не пишется — даже боюсь, что больше уже и не сочиню ничего. А потом вдруг как нахлынет! Помнишь, как у Пушкина: "минута и стихи свободно потекут". Именно так — свободно. Хватаю, что под руку попадется, и пишу, пишу. Почти ничего потом переделывать не приходится. Одно − два слова, и все.

— Да, у тебя талант. Зря ты не идешь на литфак. Погубишь его, потом пожалеешь. Программистов много, а хороших поэтов — раз-два и обчелся.

— А жить как? Кто сейчас поэзию покупает? Нет, надо специальность получить − которая прокормить сможет. А стихи и так можно сочинять, между делом. Пушкин вон литфака не кончал, а стал великим поэтом.

— Тут, я думаю, ты не права. Во-первых, Александр Сергеевич получил великолепное, по тем временам, гуманитарное образование. Во-вторых, литфак дал бы тебе знания, которые ты сама нигде не получишь. Как твой отец говорит: ты бы стала на ступеньку выше именно в творчестве. Лучше бы писала и тематика твоих стихов расширилась. Но решать, конечно, тебе.

— Нет, Дима, я пойду в Политех. Стихи не моя профессия. Буду писать ради собственного удовольствия. Может, повезет — книжку издам. Когда-нибудь. Пусть люди читают. Если повезет.

— Жаль! Ну, прочти мне стихотворение, что на этой неделе написала. О чем оно?

— Оно о людях, которые, когда были молоды, дружили, любили друг друга, а потом поссорились и расстались. И она представляет себе их встречу через много лет. Вот послушай:

— Когда-нибудь мы станем старше вдвое.

Пройдут года. Промчится много лет.

И может быть, мы встретимся с тобою.

Узнаем мы друг друга? Или нет?

Наверно, да. Ты станешь взрослым дядей.

И в жизни каждый свой отыщет путь.

Мы встретимся. И, друг на друга глядя,

Мы вспомним то, что больше не вернуть.

— Стоп! — остановил ее Дима. — Больше не читай. Не хочу, чтобы у нас с тобой так было. Это слишком грустные стихи. Дочитаешь их когда-нибудь в другой раз.

Они опять помолчали. Каждый думал о своем.

Дождь усилился, и стало быстро темнеть.

— Пойдем, Мариночка, в кафе, — встал Дима, — что-то холодно стало. Да и сыро. Как бы ты не простудилась. Выпьем по чашечке кофе с пирожным.

— Только недолго, — согласилась Маринка, — отец не любит, когда я поздно возвращаюсь. А для него темно, значит, поздно.

— Всего только половина седьмого. Часа полтора у нас еще есть?

— Ну, часик.

Они пошли в кафе, посидели там, потом медленно прошлись в полном одиночестве по аллеям парка. Дождь лил, как из ведра. Маринка представила тревогу родителей, поглядывающих на темные, залитые струями дождя окна, и заторопилась домой.

Они дошли до середины двора и остановились под старым кленом. Фонарь у их подъезда не горел — лампочку опять разбили мальчишки. Они регулярно разбивали ее и почему-то не трогали у соседнего, где жили Гена и Лена. Там сияла "кобра", да так ярко, что освещала весь двор.

Дождь ненадолго перестал. Они сложили зонты.

Он взглянул на ее напряженное лицо и притянул за поясок к себе. Она стояла, бессильно опустив руки и глядя на него испуганными глазами. Он обнял ее и коснулся губами ее сжатых губ.

Совсем девочка! — подумал Дима. Даже нецелованная. Как приятно!

— Мариночка, а зачем же поджимать губки? — спросил он, любуясь ее смятением. — Я же именно их поцеловать хочу. И зажмуриваться не обязательно — это совсем не страшно. Ну-ка, давай еще раз попробуем.

Он снова притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы, которые она теперь перестала прятать. Но, заглянув ей в глаза, увидел, что они полны слез.

— Мариночка, а почему эти самые прекрасные в мире глазки вот-вот заплачут? Тебе неприятно? Тогда скажи — я не буду.

Он ужасно расстроился. До того, что чуть сам не заплакал. Как ее понимать? Думал, она будет рада.

— Дима, ты меня любишь? — дрожащим голосом спросила Маринка.

— Конечно, люблю! — уверенно воскликнул он. — А почему ты спрашиваешь?

— Я думала: сначала в любви объясняются, а только потом целуют, — не глядя на него, прошептала она. — А у нас все наоборот.

— Так вот в чем дело! Но разве поцелуй не означает признание в любви? Я люблю тебя, очень люблю — не сомневайся! — У Димы, просто, камень с души свалился. Значит, она все же влюблена, как он и думал.

— Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю! — повторял он, целуя ее в мокрые щеки, губы, лоб. — Не плачь, пожалуйста, все будет, как ты захочешь. Мы всегда будем вместе.

И тогда она сама, привстав на цыпочки, обняла его и, вытянув губы, неумело поцеловала. Потом он ее. Потом снова она. Потом они обнялись и долго стояли, наслаждаясь этими чудесными мгновеньями. Расставаться не хотелось никак.

Наконец, Маринка опомнилась. Подняла голову и с ужасом увидела в освещенном кухонном окне силуэт отца.

— Все, Дима, сейчас он меня убьет, — пробормотала она. Губы не слушались ее, так нацеловалась. — Димочка, я побегу, ладно? Созвонимся.

И, высвободившись из его объятий, она понеслась наверх. Дверь открыла мать. Не говоря ни слова, она ушла на кухню. С видом, не сулившим ничего хорошего, в коридор вышел отец.

— Кто он? — грозно спросил отец, и у Маринки от страха подкосились коленки. Он все видел. Что сейчас будет! Точно убьет.

Ну и пусть! Она вдруг разозлилась. В конце концов, ей семнадцатый год. Она уже не маленькая девочка, которую ставят в угол. Она влюблена и имеет на это право.