Ирина Карнаухова – Русские богатыри (страница 19)

И сказал тогда Садко — богатый гость:

— Знать, беда пришла неминучая, самому надо идти к царю Водянику.

Стал Садко с белым светом прощаться. Он прощается с дружиной храброй, с синим небом, с красным солнышком, он велит поклон жене передать, малым деткам, родной матушке.

Опустили корабельщики в море доску дубовую. Не берёт с собой Садко ни хлеба пшеничного, ни сладкого вина, а берёт с собой гусли звонкие.

— Мне без песни жизнь не в жизнь, да и в смерти мне песня надобна.

Лёг Садко на доску дубовую. Горько плачут корабельщики.

Тут ударил Садко в струны золочёные — улеглись волны и ветер стих. Поплыли корабли к Новгороду, а Садко понесло по морю синему.

Плывёт Садко на дубовой доске, струны щиплет, а со страху глаза зажмуривает. И заснул Садко глубоким сном крепко-накрепко.

Коротко ли он спал, долго ли, а проснулся и глаза протёр: очутился он на самом дне, над ним вода морская зыблется, еле видно через воду солнышко. Перед ним палаты белокаменные, хорошо палаты изукрашены.

Вошёл в палаты Садко и видит — в горнице сидит сам царь Водяник с царицей Водяницей.

Вокруг трона стоят рыбы, чудища, раки страшные. Тут и рыба сом с большим усом, и налим толстогуб, и севрюга, и осётр, и белорыбица. Все на Садко глаза выпучили, а Садко еле жив стоит.

Закричал ему царь Водяник:

— Ты давно, Садко, по морю плаваешь, а всё дани мне не плачивал. Хорошо, что сам пожаловал. Я хочу твоих песен послушать, ты играй мне, Садко, с утра до вечера.

Взял Садко свои гусли яровчатые, подтянул на гуслях колышки и ударил по-струнам позолоченным. Хорошо играл Садко. Распотешился царь, стал на троне подпрыгивать. Приударил Садко, — вскочил царь на ноги и пошёл плясать по палате белокаменной. Он ногами бьёт и шубой машет, и в ладони хлопает, — только вихрь идёт по горнице. Разбежались рыбы, раки, морские чудища, под ногами пол трещит, маковки на тереме шатаются.

Тронул тут кто-то Садко за правое плечо. Обернулся Садко — позади него стоит царица Водяница.

— Полно тебе играть, Садко; рви ты свои струны золочёные, ломай свои колышки. Тебе кажется, что пляшет по палате царь, а он скачет по крутым кряжам, по высоким берегам, по широким мелям. От его пляски море взбушевалось, быстрые реки разлились, высокие волны поднялись. Гибнут в море корабли, гибнут в реках люди русские, тонут корабельщики с товарами!

Изорвал Садко струны золочёные, изломал колышки, перестал царь Водяник скакать-плясать. Улеглось море синее, и утихли реки быстрые, перестали гибнуть люди русские.

Говорит Садко царь Водяник:

— Распотешил ты мне душу, молодец! Хороши на Руси песельники, а такого, как ты, на свете нет. Чем бы мне тебя поблагодарить? Хочешь, я женю тебя на девице-красавице?

— Надо мной в синем море твоя воля, царь Водяник.

А царица Водяница Садко в ухо шепчет:

— Приведёт тебе царь Водяник триста девушек-красавиц, ты ни одной не бери, ни на одну не смотри, а пойдёт последней девушка Чернавушка, ту и проси себе в жёнушки. Да смотри — не целуй её, если хочешь быть на родной Руси.

Хлопнул царь Водяник в ладоши, стали мимо Садко девушки-красавицы идти. Одна другой краше, одна другой лучше. А Садко на них не смотрит, ни одну не выбирает. Позади всех идёт девушка Чернавушка, хуже всех лицом, хуже всех прибрана.

— Вот эта, царь Водяник, мне полюбилась, — говорит Садко, — я её хочу в невесты взять.

Не отказывал ему царь Водяник. Отдавал ему Чернавку в жёны, завёл пир на весь подводный мир. Не забыл Садко наказу строгого — не обнял он, не поцеловал жены, потихоньку ушёл он с пира богатого, лёг на лавку и уснул крепко-накрепко.

Поутру проснулся Садко и увидел солнце красное, увидел зелёную траву — весь прекрасный белый свет. Сам лежит он на крутом берегу у речки Чернавки, что под Новгородом.

Встал Садко, пошёл к Ильменю. А по Ильменю тридцать кораблей бегут, на тридцатом корабле чёрные паруса. А у пристани жена Садко стоит, горько плачет, приговаривает:

— Не воротится Садко ко мне из-за моря синего!

Как увидела дружина храбрая, что стоит Садко на крутом кряжу, удивилась дружина, испугалась:

— Мы оплакали Садко в синем море, а Садко встречает нас в Новгороде!

Обрадовалась тут молодая жена, брала Садко за руки белые, целовала, обнимала, приговаривала:

— Милый мой, опора моя крепкая, ты не езди больше в синее море, не давай тосковать моему сердцу ретивому, оставайся дома со мной и с детками. Хватит тебе по морям гулять, судьбу искушать!

Послушался Садко жены и не стал больше ездить по морю. Прожил до смерти тихо и мирно в Новгороде.

СТАРИК ДАНИЛО И МОЛОДОЙ МИХАЙЛО

Бывало-живало пришёл к князю Владимиру старый богатырь Данило Игнатьевич. Поклонился он князю и говорит:

— Князь Владимир Красное Солнышко, прослужил я тебе верой-правдой пятьдесят лет. Пятьдесят я царей убил, а врагов-воинов — бес счётное число, берёг я землю нашу матушку. А теперь мне девяносто лет, и не носят меня ноги старые. Отпусти меня в монастырь, тихо в келейке пожить, о былом вспомнить.

А Владимир-князь разохался:

— Ой, нельзя мне, нельзя отпустить тебя, Данилушка! Некому будет Киев защищать, меня с княгиней, посадских людей от беды беречь.

— Есть у тебя, кроме меня, богатыри, великий князь, да оставлю я тебе сына Михайлушку. Он ещё, правда, молоденький, да я его сам воевать учил.

Что тут поделаешь?

Отпустил князь Данилу Игнатьевича в монастырь.

Только Данило в монастырь ушёл, пробежал слух по всей земле, что не осталось больше в Киеве русских богатырей.

Обрадовались неверные цари, — думают Киев голыми руками взять. Собрали они войска многие тысячи, обложили город со всех сторон.

Вышел князь Владимир на дозорную башенку, поглядел в поле, опустил голову, — стоят вокруг Киева силы несметные, а оборонять Киев некому: Добрыня с Ильёй на дальние заставы ушли, Алёша в Царьград ускакал, а старый Данило в монастыре сидит.

Стоит князь Владимир, от горя на ногах шатается.

Вдруг поднялся на башню Михайло Данилович:

— Не горюй, Владимир-князь, я пойду с врагами биться, посчитаю им рёбра, попробую головы, удержу Киев-город.

— Что ты, что ты, Михайлушка, ведь тебе от роду тринадцать лет, а и ростом ты ещё маленький, и разумом глупенький, какой из тебя богатырь!

Разобиделся Михайлушка, сошёл с башни и дверью хлопнул, —»– тут дверь в щепки разлетелась, башня дозорная раскачалась, едва князь с ног не упал.

А Михайлушка, никого не спрашивая, оседлал коня да и выехал из города.

Поскакал Михайло к монастырю, подошёл к двери подземной кельи, постучал к отцу:

— Здравствуй, батюшка, еду я в чистое поле биться с врагом за родную Русь. Что прикажешь мне делать, как поступать?

Отвечает ему Данило из подземной кельи:

— Что ты, сынок, задумал, разве старше тебя богатырей на Руси нет? Тебе ведь тринадцатый год пошёл. Ты ещё ростом мал, да и силой слаб.

— Ах, батюшка, некому Киев защищать: Добрыня с Ильёй на дальние заставы ушли, Алёша поехал в Царьград, я один у князя Владимира. Да и ты, как просил в монастырь тебя отпустить, вместо себя меня оставлял.

— Правда твоя, — говорит Данило, — раз некому — надо тебе идти… Как поедешь ты, Михайло, в чистое поле, подымись на холм окатистый, да и крикни громким голосом: «Эй, Бурушка!» Прибежит к тебе конь Бурушка-Косматушка. Ты его оседлай, приговаривай: «Верой-правдой служил, Бурушка, моему батюшке, теперь послужи мне, Михайлушке». Да отмерь потом от коня пять сажен и копай тут землю мягкую, там найдёшь моё оружие богатырское. Да ^смотри, Михайлушка, во всём Бурушку слушайся.

Так сказал Данило Игнатьевич и запер дверь в подземную келейку. У него там тишь-благодать, горя людского не слыхать.

А Михайлушка поскакал на холм, вызвал Бурушку-Косматушку, вырыл богатырское оружие, оделся, снарядился, стал богатырь хоть куда. Только начал он на коня садиться, стремя брать, Бурушка-Косматушка говорит человечьим голосом:

— Сынок Михайлушка, вижу я, что ты задумал, — бурей хочешь налететь в серёдку войска вражьего! А этого делать не надобно — подберёмся-ка мы к крайчику и начнём с края врагов бить.

А Михайло Бурушку не послушался, по рёбрам плёткой стеганул:

— Куда молодец правит, туда коню и бежать, а учить богатыря нечего!

Да как вскочит в седло, да как крикнет, как хлестнёт Бурушку — и поскакал прямо в середину вражьего войска. Сам копьём колет, палицей бьёт, плёткой нахлёстывает.

Дрогнули вороги, расступились в обе стороны, а потом снова сошлись и поймали Михайлушку. Ему руки не поднять, копьём не взмахнуть, так его стиснули поганые. Негде Бурушке разбежаться, нельзя Бурушке и копытом лягнуть. Завяз богатырь словно муха в меду.

Бросились на него мурзы-наездники, стащили с коня, повалили на землю…

Взмолился Михайлушка: