Ирина Измайлова – Крест короля (страница 8)
Эдгар взял поданный королем маленький свиток, развернул и быстро пробежал глазами. Его густые темные брови сдвинулись, губы плотно сжались:
— Я так и думал! Я тоже не верил, что короля Ричарда нет в живых.
И тотчас обернулся к барону, все это время не отводившему от него взгляда:
— Кто вы, рыцарь? Откуда вы знаете моего молочного брата Луи?
— Он если и не спас мне жизнь, то помог ее сохранить, — спокойно ответил барон. — А я, как мне сейчас рассказал Анри, оказывается, помог ему сохранить жизнь короля Ричарда. Это от меня Луи научился метать нож. Мое имя — Фридрих Тельрамунд.
Назвавшись, он еще внимательнее посмотрел на Эдгара. И был приятно удивлен: взгляд молодого рыцаря выразил непритворный восторг:
— Боже мой! Самый знаменитый рыцарь Германии! Какая честь… Я — Эдгар Лионский.
Фридрих постарался скрыть вздох облегчения, но не сумел.
— Я тоже о вас слышал. И не только от Луи. Ну так как? Поедете со мной к старой королеве?
— К старой? — с недоумением переспросил Эдгар. — Ах да! Все, кто ее видел, так о ней не говорят, мессир Фридрих. А я… Если его величество меня отпускает…
— Его величество не отпускает, а посылает тебя! — Анри Иерусалимский вернулся к столу и жестом пригласил рыцаря сесть рядом с ним и с его другом. — Я посылаю тебя к моей венценосной бабке и прошу передать ей, что умираю от зависти, потому как не могу поехать вместе с вами. Э-э-эх, все, в чем я могу упрекнуть короля Ричарда, — так это мое родство с ним. Не будь этого родства, меня бы не сделали королем, и я мог бы, как прежде, делать то, что мне хочется, а не то, что обязан… Ну что ты уставился на кувшин, мессир Эдгар? Вот еще один кубок — Скарлет, как знал, притащил его сюда. Наливай себе вина и выпьем за ваше предстоящее путешествие!
— Но отчего же все-таки его изгнали? И как можно было изгнать рыцаря, который прославился столькими подвигами? Ведь даже у нас во Франции менестрели выучили баллады о нем! А германские миннезингеры[15], я слыхала, и теперь поют их повсюду. Рыцарь, который победил разбойника Берхольца и спас от него целый город! А еще изгнал из святой обители нечестивого барона и заставил освободить из темницы монахов. Я слыхала еще о множестве его подвигов, только не все теперь помню. И вдруг император Фридрих, — который так ценил мужество и доблесть, — обрек этого героя на изгнание?
Мария сидела на краю постели, обсасывая персиковую косточку и задумчиво следя за маленькой летучей мышью, которая прицепилась к резному верхнему карнизу окна и, висела вниз головой, время от времени раскрывая свои перепончатые крылья, будто собираясь лететь, но каждый раз вновь их складывая.
Окно было завешено полупрозрачной кисеей, и сквозь нее проступало темное серебро пропитанного лунным светом неба. Сам диск полной луны прятался где-то над крышей и не был виден, но его сияние наполняло мир. И, как бывает ночами, в которых безраздельно властвует луна, все кругом стихло, заколдованное этим нереальным, призрачным светом. Город замер и молчал. И все, что виделось за тонкой, чуть колеблемой дыханием ветра тканью, выглядело неживым и ненастоящим. Белые плоские крыши и черные силуэты башен крепостной стены. Белая лента улицы, наполовину проглоченная черной тенью дома. Даже при самом ярком солнце не бывает такого невероятного контраста белизны и черноты, как в торжественном, магическом свете громадного лунного диска.
Эдгар привстал, откинув простыню, и потянулся, наслаждаясь чистотой постели и своего тела. Три дня, проведенные в седле, среди песков равнины и заросших пыльными рощами холмов, постоянно прилипшая к телу рубашка, сквозь которую ощущалось обжигающее давление кольчуги, терпкий запах конского пота и пота собственного, тяжесть шлема и боль в глазах, уставших от яркого солнца и от проникающего под полуопущенные ресницы песка. Теплая, с тухлым привкусом вода в разогретой солнцем фляге, которую хотелось осушить двумя глотками, но приходилось с усилием вновь затыкать пробкой — где-то еще колодец и не пересох ли в такую жару? Все это было привычно, но утомляло по-прежнему.
И когда, наконец, удалось отлепить от тела одежду и с головой окунуться в большую дубовую бочку, которую Мария предусмотрительно велела воинам поставить в тень, прохладная вода принесла невероятное облегчение. Из нее вообще не хотелось вылезать. Однако тут же подумалось, что после доброго королевского вина неплохо бы и съесть ужин, а там и добраться до кровати, где уже ждет, свернувшись котенком, жена.
Лунный свет превратил хрупкую фигурку Марии в мраморную статуэтку. Ее кожа блестела и отчего-то пахла жасмином. Темными оставались только падающие на плечи кудрявые волосы, задумчиво устремленные к окну глаза, да кипарисовый крестик, что лежал в ямке меж ее маленьких, сочных, как яблоки, грудей.
— Отчего же его изгнали? — повторила Мария чуть слышно.
— Он не выдержал ордалии[16], — ответил Эдгар, поворачиваясь, чтобы обвить руками талию жены. — И у Фридриха Барбароссы не оставалось другого выхода.
— Ордалии!? — почти с негодованием воскликнула Мария. — Но ведь Святая церковь запрещает это испытание, находя в нем глумление над Божией волей! Разве великий Фридрих этого не знал?
Рыцарь пожал плечами:
— Это все знают. И почти все допускают. Потому что так проще — не нужно утруждать себя, разбираться, кто там прав, а кто виноват. Что называется, взять и свалить на Бога! (Господи, прости меня грешного!)
И он осенил себя размашистым крестом, в то время как женщина прильнула к его широкой груди, щекоча ему шею россыпью своих кудрей.
— И все же… — тихо проговорила она. — Неужели отважный Фридрих Тельрамунд действительно дал ложную клятву? Неужели пытался обмануть императора? Я слыхала, он когда-то жил среди тамплиеров, но ушел от них именно из-за того, что увидел во всех их обрядах и обетах сплошную ложь. И он смог сам унизиться до лжи?
Эдгар нахмурился.
— Женушка, как ты думаешь, — спросил он ласково, — я бы стал уважать человека, который так поступил оттого, что ему захотелось получить женщину и власть? Словом, если он и дал ложную клятву, то совсем по другой причине.
— По какой?
Это становилось уже совсем интересно, и Марии совершенно расхотелось спать. Она уселась на постели поудобнее и ловко перехватила руку мужа, которой тот обвил ее сзади.
— Расскажи! Эдгар, милый, ну расскажи пожалуйста! Или это тайна?
— Тайна, наверное. Но я никому не клялся, что буду ее блюсти. Ладно уж, малыш Ксавье! Придется рассказать тебе, но только ты должна обещать, что ни словом не обмолвишься барону. Он ведь даже не знает, что его тайна мне известна.
Мария улыбнулась:
— Разве я когда-нибудь была болтлива? Клянусь — ничего ему не скажу. А ты не говори ему сразу, что я не Ксавье, а твоя жена. Ну хотя бы в первый день. Ладно? Мне интересно, сможет ли он догадаться. Ведь вот сир Седрик догадался, и королева Элеонора тоже. А вы с Луи — нет. Вы бы так и думали, что я мальчишка…
Эдгар опять нахмурился:
— Седрик и Элеонора видят людей насквозь. Чему же удивляться? Ты была отличным оруженосцем, девочка.
— И буду! — пообещала она.
— Все-таки твердо решила ехать с нами? А как же наш маленький Анри?
На ее выразительное личико набежала тень. Но тут же Мария опять улыбнулась.
— У него теперь кормилица. Мы можем взять их с собою и оставить в замке у твоего отца. Он ведь писал, что очень хочет увидеть внука! Там нашему малышу будет лучше, чем здесь. А я… Мне так страшно тебя отпускать! Вот уже год с лишним, как ты носишься по этим лесам и равнинам, гоняясь за сарацинскими разбойниками, а я днями и ночами могу только молиться о тебе! Но здесь, по крайней мере, ты возвращаешься домой, и я тебя встречаю. А тут вдруг ты уедешь, далеко, надолго, и у меня о тебе не будет никаких вестей. Нет, Эдгар! Я думала весь вечер, мучилась, плакала, молилась. И наконец поняла, что должна ехать с тобой. И Анри поедет. Он же здоровенький — ему не трудно будет перенести дорогу.
— Ты думаешь? — тревога не покидала лица Эдгара. — Хотелось бы в это верить. У меня тоже тьма сомнений, Мария. И тьма вопросов. Однако твердо я знаю одно: не отозваться на просьбу Элеоноры невозможно. Тогда я был бы просто последним подонком!
— Конечно, невозможно, — поддержала Мария. — И еще мне очень-очень хочется увидеть замок, нашу деревню. И мою мать. Она жива, наверное. А мои братья и сестры? Прошу, ну прошу тебя: возьми меня с собой!
— Я подумаю до завтра, — он еще крепче обнял тонкое тело жены и понял, что уже знает свой окончательный ответ. — То есть до завтрашнего вечера. А сейчас, наверное, надо спать.
— Нет! Ты еще обещал мне рассказать про Фридриха Тельрамунда, про ордалию и императора!
Маленькая летучая мышка сорвалась, наконец, с карниза и ринулась в серебряное небо, настигая невидимую добычу. Ветер чуть сильнее дохнул в окно, и прозрачная занавесь заколебалась, почти коснувшись босых ног Марии, наполовину утонувших в густом ворсе восточного ковра.
— Хорошо, — Эдгар вздохнул, вновь уступая ей, и, разжав свои объятия, опрокинулся на спину. — Только ты уж слушай, не перебивая. Сама знаешь: я не особенно знатный рассказчик. Не то что Луи. Вот тот как разольется соловьем, так заслушаешься… Фу ты! Как вспомню, что скоро его увижу, так сердце дрожит от радости. Ладно, слушай. Это произошло десять лет назад. И было тогда славному рыцарю Тельрамунду двадцать пять лет. Не так, чтобы и много, но слава у него уже была великая. Как у моего предка Эдгара из Оверни — он ведь был еще моложе, когда вернулся из первого крестового похода, а о нем тоже слагали баллады… Тельрамунд как раз расстался с тамплиерами, точнее — с колдуном по имени Парсифаль, который объявил себя не больше не меньше как хранителем Святого Грааля[17]. Этот Парсифаль жив и по сей день, и о нем рассказывают много неприятных вещей, только я их повторять не буду — мало ли что болтают. Одно правда — он умеет вызывать у людей видения и внушать им всякие бредни. А еще умеет подчинять себе животных и птиц.