Ирина Измайлова – Крест короля (страница 58)

Сбылись самые мрачные предположения германского императора, и это, судя по всему, было только началом! Целестин, если что, на отлучении не остановится: он в силах поднять против Генриха всех епископов Германии, а их владения составляют огромную часть земель, так что потерять дань с этих наделов будет просто убийственно.

«Ублюдок Парсифаль! — думал Генрих, испытывая уже почти отчаяние и проклиная себя за слабодушие. — Сам в тени, а меня подвел, можно сказать, к пропасти! Сейчас бы и порвать с ним, отказаться от участия в его гнусных делишках. Да ведь он же — колдун. Мало ли, что тогда может со мной произойти? Лошадь взбесится, собственные собаки загрызут... К тому же Парсифаль связан с этим сарацинским Старцем горы и его ассасинами. А те появляются где угодно — не в одних только восточных землях. Значит, если я порву с магистром, то могу получить пару ударов кинжалами, как Конрад Монферратский. Он-то как раз за это и поплатился: сперва заключил союз с Малик-Адилом против Ричарда Львиное Сердце, а после, как замаячило самому стать Иерусалимским королем, порвал с мусульманами. Вот они и не простили. А может, то были не мусульмане, а тамплиеры, которым костью в горле Иерусалимское королевство, сохраненное Ричардом».

Папская угроза дамокловым мечом нависла над императором, как и возмущение жителей Вормса, одного из его основных городов-данников, на поддержку которого Генрих всегда рассчитывал. Горожане тоже требовали освободить героя, их крики в зале ратуши раздавались громче всех: у народа глотки крепкие.

В довершение провала прозвучало последнее подтверждение того, что Генрих остался один против всех. Он был уверен, по крайней мере, в трусости французского короля. Филипп Ричарда не любит, но, связанный с ним кровным родством, обвинять, само собой, не станет. Но не станет поддерживать, то есть попросту не приедет на сейм, хотя друзья Львиного Сердца уж конечно постараются его уговорить. Филипп и не приехал. Однако, когда епископ Доминик зачитал папское послание, в третьем ряду амфитеатра вдруг поднялась молодая дама и отбросила с лица покрывало.

— Я должна, — произнесла она среди наступившей тишины, — поддержать требование об освобождении незаконно плененного короля от имени моего брата, его величества короля Франции Филиппа-Августа. Мое имя — Алиса, принцесса Французская, графиня Шато-Крайон. Филипп-Август обращался к его святейшеству Папе с письмом, в котором высказывал свое возмущение по поводу пленения нашего родственника короля Ричарда Плантагенета. Мне же поручено присоединить голос Франции к голосам тех, кто сейчас единодушно вынес свое решение.

В тот момент Генрих едва не лопнул от злости! Он и прежде слыхал о самовольстве и дерзости французской принцессы, обладавшей весьма скандальной репутацией, но чтоб она вытворила такое... Ведь нет сомнений: ничего ей Филипп не поручал. Но король Франции не будет выставлять себя идиотом и оспаривать заявление родной сестры. К тому же она, выходит, — уже не только принцесса, но еще и графиня Шато-Крайон, супруга одного из друзей Ричарда. Что теперь трусишка Филипп может ей сделать? Да ничего!

В душе германский император и сам хотел сбросить ношу с плеч — избавиться от проклятого английского короля и как можно скорее. Само собою — получив за него выкуп, который его преданные друзья и несокрушимая матушка в любом случае сумеют собрать. Выкуп, увы, пришлось бы разделить с Леопольдом, хотя кого-кого, а австрийского герцога Генрих лучше задушил бы собственными руками: сам всю кашу заварил, захватив Ричарда в плен, а потом сам же все и испортил!

Да, прекрасно было бы, если б Ричард исчез с глаз долой, папа Целестин не исполнил своей угрозы, и все вернулось на круги своя. Но только вот куда девать Парсифаля? И эти самые обеты, которые тот лестью и невероятными посулами вырвал некогда из уст Генриха... Магистр не допустит отступничества! И у него достанет власти и средств посчитаться с непокорным императором, как посчитались тамплиеры с отцом Генриха, использовав помощь ассасинов. Куда как силен был Фридрих Барбаросса, не чета сыну! Но крошечная колючка от кактуса остановила его блистательный Крестовый поход, прервала его полную борьбы и побед славную жизнь. Так на что надеяться Генриху, если он вызовет ненависть Братства Грааля?

Нет, он не может освободить Ричарда. Вернее — допустить, чтобы короля освободил Леопольд. А тот явно собирается это сделать.

Больше всего Генрих опасался, что герцог Австрийский велит страже отпустить пленника тут же, в зале сейма. Тогда пришлось бы отдавать нужные приказы своим воинам, и это обрушило бы на императора уже всеобщее возмущение. Да еще — эти рыцари, друзья короля, с которыми было бы непросто справиться даже шести десяткам воинов, которых Генрих поставил охранять ратушу.

Но, к счастью, благородство, пробудившееся в Леопольде, все же не до конца вытеснило из его сознания здравый смысл. Получить выкуп он все равно хотел и тоже был уверен: этот выкуп ему заплатят. (Впрочем, у Леопольда имелись и другие соображения, о которых император не знал.)

Заверив сейм, что он сам давно понял свою ошибку и сожалеет о ней и что гнев Папы Римского печалит его до глубины души, герцог тотчас прибавил:

— Но тем не менее, поскольку я вассал его императорского величества, то не могу освободить короля Англии, не оговорив этого с ним... то есть с императором.

Возмущенного рева зала Генрих не слушал. Он постарался как можно скорее покинуть ратушу. Но стражникам на площади приказал присоединиться к воинам Леопольда Австрийского, которые будут сопровождать Ричарда.

Час спустя император не без облегчения узнал, что Леопольд решил не уезжать сразу после сейма в Дюренштейн и не увозить туда своего пленника (теперь уже скорее — своего гостя), а остаться в Вормсе до утра. Здешний епископ Валентин, недавний участник Крестового похода и близкий друг Доминика, пригласил антверпенского епископа и герцога со всей свитой остановиться в его доме.

Этот дом был настоящим замком, и места в нем хватило для всех. А тратиться на приготовление трапезы доброму священнослужителю даже не пришлось: восхищенные решением сейма, жители города встретили епископа и его гостей у ворот замка, привезя туда несколько телег всяческих даров.

Эдгар Лионский и его друзья, присоединившиеся к свите герцога Леопольда, признались друг другу, что слышанные ими легенды о немецкой прижимистости — чистейшие враки! На телегах красовались с десяток бочонков лучшего рейнского вина, корзины яблок, абрикосов и винограда, не менее трех десятков упитанных поросят, тушки гусей и уток, сосчитать которые было уже затруднительно, а также — короба свежеиспеченного хлеба и корзинки с зеленью. Словом — все, что нашлось у добрых бюргеров, которым очень уж хотелось засвидетельствовать свое почтение великому герою и полководцу, а заодно — и похвалиться перед соседями, что им довелось принимать в Вормсе самого Ричарда, угощать его и доказать ему свою дружбу. Излишне говорить, что Леопольду Австрийскому и всему его отряду, а заодно — самому епископу Валентину, хозяину замка, пришлось целый час топтаться перед воротами. Толпа горожан числом около двух тысяч окружила их и не пропускала, покуда Ричард, ехавший в окружении своих друзей, не поговорил со старшинами местных гильдий, не помахал рукой десяткам женщин, не ответил на множество вопросов.

Это был настоящий триумф! О чем соглядатаи тотчас донесли императору, окончательно испортив его и без того прескверное настроение.

Генрих собирался тоже уехать утром, но ему даже не захотелось ночевать в Вормсе: император был бесконечно зол на этот непокорный город, а потому приказал раскинуть шатры за его стенами. И отправил герольда к герцогу Леопольду, приказывая тому тотчас прибыть к своему сюзерену. По крайней мере, император надеялся испортить проклятому австрийцу ужин: там, в замке епископа, небось, все уже садятся за роскошно накрытые столы, а Леопольд будет вынужден опоздать к трапезе.

Герцог подчинился приказу и явился. Правда, прихватив два десятка воинов и таким образом дав своему сюзерену понять, что не слишком ему доверяет. Генриху пришлось проглотить это оскорбление. Он встретил Леопольда, сидя перед шатром на двух положенных одно на другое седлах, с кубком вина в одной руке и с полуобглоданной ножкой ягненка — в другой. (Герцог очень любит поесть, сейчас он голоден, так вот пускай и поглотает слюни! Угощать его здесь никто не станет.)

— Долго вы, однако же, едете, любезный Леопольд! — воскликнул император. Между тем его вассал, спешившись, кинул поводья воину и подошел к Генриху, ища глазами, куда бы сесть, но обнаруживая, что сесть ему явно не на что. (Это — в добавление к вину и ягнячьей ножке!)

— Я так и думал, что вы еще не отобедали, и не хотел вам мешать, ваше величество, — ответил герцог, отвешивая поклон. — Впрочем, кажется, ваш обед был не очень обильным, и вы успели с ним почти покончить. Мне же, боюсь, сегодня придется провести за столом весь вечер. Видели бы вы, мой император, чего только не навезли здешние жители в замок епископа! Точно это не горожане, а жители богатой деревни, где на каждую гуфу по десяток моргенов надела. Поросятки розовые, как щечки наших крестьянок, гуси размером с бочонок! А вина-то, вина! У-у-ух! Я и у себя в Дюренштейне давненько так не пировал, как попирую нынче.