Ирина Иванова – Какими мы стали (страница 15)
Потом они сидели на диване в шерстяных носках, которые заставила надеть Вета, и ели торт, а Митя заваривал чай с коньяком. Обращаться к чужим родителям по именам и на «ты» было странно, но на другие варианты они не согласились: «Придумала тоже – нам “выкать”!»
«У тебя классные родители», – шепнула Лия, когда они с Виком остались вдвоем. Вик самодовольно кивнул – будто нарочно таких выбрал.
Маму – белоглазую волчицу с сединой в черной шерсти. И папу – человека до мозга костей, но любящего и принимающего свою хтоническую семью всем сердцем.
Улица встречает порывом ветра, так что Лия даже ежится – с удовольствием. Не зря поверх футболки накинула рубашку, можно и пуговицы застегнуть. Как давно этого не делала!
Солнце зашло с час назад, и голубое небо лениво уступает место темно-синему. А вокруг уже разлилась восхитительная ночь: тишина с редким стуком шагов, запах прохлады, зуд нетерпения, которым пронизаны городские улицы, жаждущие пошептаться наедине.
До темноты далеко, успеют нагуляться. Да и в темноте продолжить никто не мешает – завтра у обоих выходной.
– Куда пойдем?
– Куда хочешь, – улыбается Вик. – Но если ты предоставляешь право выбора мне… Давай для начала вон туда, – он кивает в сторону сада через дорогу, – а там разберемся.
Многое изменилось с уходом Вика на северную точку, но кое-что осталось прежним. И прогулки в никуда с неясной целью – одна из таких прекрасных неизменных вещей.
Мой любимый брат
– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто», внимательно слушаем.
– Здравствуйте! Знаете, я однажды уже обращалась… Вы очень помогли, спасибо! А сегодня мне надо поговорить с хтонью. То есть необязательно сегодня: если никто не может, то завтра или послезавтра… Но лучше поскорее.
– Вы с какой-то конкретной хтонью хотите поговорить?
– Нет-нет, с любой. Главное, чтобы это была хтонь. Нужен именно ее взгляд на ситуацию.
– Хорошо, организуем. Ваш адрес, пожалуйста?..
Диана встает на эскалатор и ежится: в метро прохладно до мурашек, бр-р-р! То ли дело снаружи – погодка что надо, наконец-то плюс двадцать семь. Пока остальные страдают у открытых окон и заливают в себя литры лимонада, она с удовольствием подставляет голые руки жаркому солнечному дыханию. Не зря ее хтоническая форма – змея: той лишь бы на солнце полежать.
Правда, в городе душно: мало зелени, много домов; рвануть бы, например, к заливу… Может, в ближайший выходной? Вода наверняка прогрелась, получится не только погулять, но и поплавать. Взять книжку, еды какой-нибудь…
Стоп-стоп, сперва – работа.
Что ж там за ситуация такая, для которой требуется именно хтонический взгляд? Хоть бы не ловушка – как тогда, с сектантами!
Но заказчица действительно обращалась в агентство, ее имя и адрес есть в базе. Может, снова нужна помощь с домовым, ворующим время? Знать бы еще, как с такими существами договариваться: хоть Диана и хтонь, она никогда не пробовала наладить контакт.
Впрочем, ехать двадцать минут. Скоро всё узнает.
– Здравствуйте! – заказчица встречает на пороге. – Я Мария, можно Маша.
Она предлагает тапочки, указывает, где ванная, смеется, что из освежающего у нее, к сожалению, только открытое нараспашку окно – в общем, всячески пытается выглядеть уверенной в себе хозяйкой. Диана не спорит: у нее правда получается, человека она вполне обманула бы. Но не хтонь, которая видит засевшие в теле комки тревоги – будто скрутили колючую проволоку и запихали в голову со спутанными рыжими волосами, в обнаженное бледное горло, в скрытый серой футболкой живот…
Жуткое зрелище.
На маленькой кухне прохладно и свежо: окно выходит во двор, а там солнце то ли было утром, то ли будет вечером. О, даже ветерок есть – колышутся тонкие занавески.
В углу подоконника, в тени, притаилось блюдце с двумя конфетами – точно не для гостей, для них вазочка на столе. Диана не успевает ничего спросить – Мария, заметив взгляд, торопливо поясняет:
– Это для домового, он их любит.
И неловко улыбается. Можно подумать, хтонь осудит за общение с домовым!
– Обойдемся без чая, полагаю? – Диана садится на стул поближе к окну и вытаскивает блокнот и пачку карандашей.
Даже если поговорить Мария хочет вовсе не о тревоге, эта колючая дрянь непременно прорвется. Не помешает зарисовать.
– Для чая погода не та, – соглашается Мария. Кивает с любопытством: – А это что у вас?
– Во-первых, я Диана и предпочитаю на «ты». А во-вторых, я буду рисовать во время разговора, но ты не отвлекайся, хорошо?
– Ладно, – она пожимает плечами. И опускает глаза, явно не зная, с чего начать: то ли слишком много всего в голове, то ли, наоборот, неожиданная пустота.
Диана подсказывает:
– Ты говорила, что есть ситуация, на которую должна взглянуть именно хтонь.
– Да! Понимаешь… – Замолчав, Мария берет из вазочки конфету, разворачивает, но вместо того чтобы есть, принимается складывать фантик: пополам, еще раз пополам, еще раз…
Тревога, засевшая в горле, топорщится колючками, не давая и слова сказать. Диана, не отрывая взгляда, открывает блокнот, вытаскивает на ощупь карандаш (так всегда получается лучше), проводит первую линию. И Мария выдыхает:
– В общем, у меня брат попал в колонию за нападение на хтонь. – Она откладывает фантик, сложенный до тонкой полоски, и поднимает голову. – Ты слышала, наверное, про эту историю…
Диана хмыкает: надо же, не зря сектантов вспоминала! Как удивительно тесен мир – и этот вроде бы большой город в частности.
– Я поверить не могу: как это Федька – и такой… такое…
– Чудовище? – подсказывает Диана. И невольно отшатывается, потому что Мария вспыхивает:
– Он не чудовище! – Осекшись, она прячет лицо в ладонях. – Извини, я… Он правда не чудовище, он… замечательный человек. Или был замечательным?.. Я теперь не знаю, что думать.
– А что ты думаешь? Что тебя терзает?
– Понимаешь, он хтоней ненавидит. Я… – Мария с тоской смотрит в угол подоконника, будто надеется, что домовой придет за конфетами и скрасит тяжелый разговор. Но, не дождавшись, вздыхает: – Мне Вова кинул видео с заседания, где он шипит, как хотел бы всех хтоней придушить. Это не наш Федька. Он… ты бы знала, каким он был! С домашкой помогал, учил драться, обнимал, когда было грустно. Он такие сырники делал! Я никогда таких не ела!
Голос дрожит от слез – да что там, и сама Мария дрожит. Правда, не телом – внутренней сутью, которую переполняют эмоции; и зачем сдерживается?..
– Давай ты поплачешь? – мягко предлагает Диана. – Меня стесняться не надо, я могу выйти в прихожую. А если ты забыла, как плакать…
– Не надо, – качает головой Мария. – Не надо выходить.
Всхлипнув, она утыкается в ладони и рыдает так, будто сдерживалась с момента заседания – когда оно там было, осенью-зимой? Тогда ли Мария узнала про судьбу брата? Или все случилось недавно и рана совсем свежая, едва успела коростой покрыться…
Пусть она поплачет, пусть; потом и с тревогой разбираться будет легче.
Диана приобняла бы хтонической стороной – но неловко змеиным хвостом утешать.
Когда Мария, умывшись, возвращается на кухню, Диана просит, крутя в пальцах карандаш:
– Расскажи о ваших отношениях.
– Я постараюсь, – часто кивает она. Берет еще одну конфету, но на этот раз все-таки кладет ее в рот; а вот фантик снова складывает пополам, и еще, и еще… – Мы сюда переехали, когда мне было пять: от отца сбежали. Я его почти не помню, а мама говорит, он был тем еще чудовищем. Федька на него совсем не похож.
Линия на листе ломается, под острым углом уходя вниз: ком тревоги в животе ощетинивается шипами, Мария морщится, как от боли. Может, и правда чувствует это болью?
– Мы сначала жили у знакомых дяди Паши – это Вовин папа, у нас разные отцы. Спали втроем на одной кровати, мама – на раскладушке. Днем мама работала, Вова с соседскими детьми занимался – был репетитором. Федька со мной сидел: играл, книжки читал, кормил обедом и ужином, если Вова не успевал вернуться. Потом, когда мы уже переехали в отдельную квартиру, водил в школу и после уроков забирал. И я знала, что всегда могу найти его на перемене и… ну, пожаловаться, например.
Мария прикусывает губу, ее плечи обнимают сомнения: говорить или не говорить? Диана подталкивает кончиком хвоста: если оно зудит, если хочет быть высказанным – говори, не зря же оно пришло сейчас и здесь? А сама проводит на листе еще несколько линий – ломаных, острых, болезненных.
– Когда у меня, ну… когда я поняла, что истекаю кровью… – Она прячет лицо в ладонях, качает головой, но все-таки продолжает, пускай гораздо тише: – Я знала, что делать, мама говорила; но я так растерялась. И пошла к Федьке. А он отпросился сам, отпросил меня – ему разрешили, конечно: отличник, спортсмен, гордость школы. Привел домой, уточнил, нужна ли помощь, чаю сделал…
Колючая проволока тревоги сжимается так, что Мария подпирает голову рукой, не в силах сидеть прямо. Так, пора заканчивать, а то она еще загнется от внутренней боли.
– Я смотрю и не понимаю: как Федька стал таким? – голос затухает до шепота. – Что случилось? Почему я этого не заметила? Или на самом деле мы не были настолько близки, чтобы я могла заметить?.. – Качнув головой, Мария пожимает плечами. – Главное: мне-то что делать? Мне же… мне понравились хтони, Вове тоже понравились; мы осуждаем Федьку, но и переживаем за него… Я не знаю: прощать или не прощать? Любить ли дальше?