Ирина Гусева – Непрошедшее время (страница 10)

Да или Нет

Наступил август — теплый, плотный, почти звенящий от событий месяц, и до нашей свадьбы оставалось всего двадцать дней. Это ощущалось во всем: в разговорах, во взглядах, в том, как мы все чаще ловили себя на мысли, что совсем скоро жизнь станет другой — уже официальной, уже навсегда.

Мы продолжали встречаться с отцом Николаем: он готовил нас к таинству венчания, и эти разговоры давно перестали быть формальностью, превратившись во что-то глубокое и очень личное. Он объяснял смысл молитв, говорил об обряде, но главное — мягко, почти незаметно, направлял нас друг к другу еще ближе. И я чувствовала, как меняется моя вера: уходит из нее «надо» и «так принято», и на его место приходит внутренняя опора.

Все уже было почти готово. Кольца мы выбрали сразу — парные, необычные, с тонкой линией бриллиантов: у тебя более сдержанное, у меня чуть шире и ярче, но вместе они смотрелись так точно, так неизбежно правильно, что даже цена, выше запланированной, не вызвала сомнений. Это было не про украшение — про отражение нас. Ты выбрал костюм — не классический, чуть смелее привычного, но он сел на тебя так, будто был сшит именно для тебя: подчеркивал фигуру, выправку, ту самую собранность, которая в тебе была всегда. Я свое платье нашла сразу — без поиска и сомнений: белый мокрый шелк, прилегающий силуэт, открытая спина, длинные свободные рукава. Оно не было ни пышным, ни пафосным, ни слишком откровенным — оно было моим. В нем я не становилась кем-то другим, я просто оставалась собой.

Мы все организовывали сами — по-взрослому, без денег родных, без перекладывания ответственности, потому что нам это было важно. Ресторан, машина, медовый месяц — все было спланировано. Мы выбрали Крым, Евпаторию. Ты был там не раз, я — всего пару раз в детстве, но нас объединяло главное: море.

Заранее приехали твои родные: брат Саша с женой Верой и детьми — трехлетней Анечкой и совсем маленьким Андрюшкой. И с ними все сложилось удивительно легко: как будто не было первого знакомства, не было напряжения — мы сразу нашли общий язык, шутили, общались, и я даже ловила себя на мысли, что наши пары чем-то похожи. Ты обожал племянников. А они — тебя. Это была какая-то особенная, чистая, безусловная любовь, которая бывает только у детей. И, наблюдая за тобой рядом с ними, я впервые по-настоящему увидела, каким отцом ты можешь быть — не в словах, не в разговорах, а в том, как ты смотришь, как держишь на руках, как смеешься с ними.

Мы тогда впервые по-настоящему заговорили о детях. Не вскользь, не шутя, не в формате далекого «когда-нибудь потом», а всерьез — глубоко, честно, почти болезненно.

До этого тема словно сама обходила нас стороной. Не потому, что мы не хотели или избегали ее, просто нам было так хорошо вдвоем, что казалось — времени впереди еще очень много. Я и сама хотела ребенка. Особенно рядом с тобой. Но внутри жило другое ощущение: сначала — свадьба, наш дом, наша жизнь только для нас двоих. Мне хотелось еще немного пожить в этом безумном, счастливом состоянии, когда весь мир сужается до одного человека и ты никак не можешь им насытиться.

Мы говорили об этом вечером, когда твои родные уехали. Было лето, душно, окна открыты настежь, из двора доносились какие-то голоса, запах нагретого асфальта смешивался с запахом чая и твоей сигареты, который ты иногда курил на кухне, задумчиво глядя в темноту за окном.

— Ты хочешь ребенка от меня? - вдруг неожиданно прозвучал вопрос.

Я тогда почти машинально сказала что-то вроде:

— Да. Но куда спешить. У нас еще есть время

И вдруг почувствовала, как ты замолчал. Не просто задумался — именно замолчал как-то иначе. Тяжело. Слишком резко ушел внутрь себя. Я подняла глаза и увидела твой взгляд — непривычно напряженный, уставший, будто эта тема давно жила внутри тебя и болела сильнее, чем я понимала

Ты долго крутил в руках кружку, потом тихо сказал:

— А если нет?

Я сначала даже не поняла.

— В смысле?

Ты усмехнулся — коротко, совсем невесело.

— Если у меня вообще не может быть детей?

И вот тогда впервые открылся по-настоящему. Ты рассказал, что в первом браке детей так и не было. Что вы не обследовались серьезно, не искали причин, потому что тогда отношения уже трещали по швам совсем из-за другого. Но этот страх все равно остался внутри. Глубоко. Мужской, тяжелый, почти стыдный страх, о котором не говорят вслух.

— Я не знаю, проблема во мне или нет — сказал ты тихо. — Но иногда думаю об этом постоянно.

И чем дольше мы были вместе, тем сильнее это начинало тебя мучить. Почти десять месяцев рядом — и ничего. Ни намека. И я вдруг поняла, сколько всего ты уже успел передумать за это время, ни разу не сказав мне ни слова.

А потом наступила моя очередь говорить то, чего ты совершенно не ожидал услышать. Я призналась спокойно, почти растерянно, потому что для меня это правда было естественно:

— Сереж я все это время пила таблетки.

Наверное, именно в тот момент я впервые увидела твою настоящую злость. Не громкую. Не агрессивную. Но такую резкую и болезненную, что воздух между нами будто мгновенно натянулся.

Ты резко поставил кружку на стол, провел рукой по лицу и впервые за все время нашего знакомства заговорил почти с надрывом:

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что

— Нет, правда, почему? Ты решила это за нас двоих?

Я помню, как внутри у меня сразу поднялась защитная реакция. Мне казалось, что я не сделала ничего плохого. Это было мое тело, мое решение, моя осторожность. Мне действительно хотелось сначала просто побыть с тобой, прожить нашу любовь без спешки, без страха, без ответственности, которая меня тогда немного пугала.

Но для тебя это прозвучало иначе. Не как «я еще не готова», а как будто я не доверяла тебе настолько, что не хотела даже обсудить это с тобой. Как будто между нами все-таки оставалась какая-то невидимая дистанция, о которой ты не подозревал.

И именно тогда нас снова спасло то самое правило. Мы не начали кричать друг на друга. Не хлопнули дверью, не погрузились в демонстративное молчание. Хотя эмоции были сильные у обоих. Я помню, как ты встал, прошелся по кухне, потом вернулся обратно и очень устало сел напротив. И мы начали говорить. Долго. Тяжело. Иногда сбиваясь. Иногда замолкая на несколько минут. Иногда снова возвращаясь к одним и тем же словам.

Я объясняла, что для меня это было не про отказ от детей, твоих детей и не про недоверие. А про страх все испортить слишком быстрыми шагами. Про желание сначала стать по-настоящему семьей. Про то, как сильно я уже любила тебя и как боялась одновременно потерять себя внутри слишком стремительно меняющейся жизни. А ты говорил о своем страхе остаться без детей. О возрасте. О том, что впервые за много лет вообще захотел семью по-настоящему — не формально, не «как должно быть», а сердцем. Со мной.

И чем честнее становился этот разговор, тем отчетливее я понимала: за твоей злостью на самом деле стояла боль. И очень глубокая уязвимость, которую ты редко кому показывал.

В итоге мы договорились, что со следующего месяца я перестану принимать таблетки. И внешне после этого действительно все стало спокойно. Мы помирились, обнялись, даже шутили потом, пытаясь разрядить напряжение. Но где-то глубоко внутри у тебя все равно остался едва заметный след от того вечера. Какая-то маленькая трещина в уверенности, что между нами нет недосказанности. Тогда я этого еще не понимала. Но позже именно этот осадок неожиданно даст о себе знать снова.

Конец августа — твой праздник, день спецназа, юбилей отряда. Это был большой, яркий день, наполненный гордостью, награждениями, фотографиями, поздравлениями, ощущением силы и единства. Все происходило под открытым небом, на берегу Дона, в жарком августовском воздухе, среди смеха, музыки и большого количества людей.

Ты был в форме, в краповом берете, собранный, уверенный, и ты действительно выделялся даже среди тех, кто был одет так же, потому что в тебе было что-то большее, чем просто форма. На мне было легкое белое льняное платье — простое, без лишней откровенности, но с той самой элегантностью и простотой одновременно, которую я всегда любила. На нас смотрели, нас поздравляли, кто-то улыбался, кто-то, возможно, завидовал — все было естественно, живо. И именно среди этой легкости произошло то, чего мы не ожидали.

Меня пригласил на танец другой мужчина. Ничего особенного — просто дружеское приглашение, без намеков, без лишнего смысла. Я даже не придала этому значения. Раньше это было нормально: мы спокойно общались, танцевали в компании, и ты никогда не проявлял ревности. Но в этот раз что-то внутри тебя будто резко сработало. Как будто совпало слишком многое сразу: твое прошлое, внешность того мужчины, сама атмосфера праздника и тот самый недавний разговор, в котором еще оставался едва заметный осадок недоверия. Все это сложилось в какой-то твой "пазл" и вылилось бурей эмоций.

Ты подошел резко — так быстро, что я даже не сразу поняла, что происходит. Еще секунду назад играла музыка, вокруг смеялись люди, кто-то хлопал в ладоши в такт, а я просто танцевала — легко, без задней мысли, потому что вечер был теплым, шумным, живым. Но когда я увидела твои глаза, все внутри мгновенно изменилось. Ты смотрел так, как раньше никогда не смотрел на меня. От этого взгляда по коже будто прошел холод. Челюсть напряжена, скулы резко очерчены, глаза темные, тяжелые — и в них не обида даже, а что-то гораздо глубже и болезненнее.