Ирина Гроздова – Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы (страница 99)
Пережитки этой магической, обрядовой стороны праздников отчетливо видны. Они сохраняются и в сознании самих участников, хотя порой принимают вид шутки. Танцуя, надо как можно выше подпрыгивать, чтобы лен и конопля росли выше. Качание на качелях — обычай очень широко распространенный — имело целью ускорить рост посеянных культур, повысить плодородие земли. Той же цели служила и обрядовая запашка в дни карнавала, и шуточный обычай хлестать друг друга прутьями, и многое другое.
Особую трудность для понимания представляет обрядовое ношение масок. Это не просто развлечение: здесь явно налицо пережиток какого-то древнего ритуала. Но какого? Одни исследователи видели в этих масках, в частности в звериных, отголосок древнего тотемизма, другие — мифологическое олицетворение небесных туч и прочих атмосферных явлений; третьи связывали эти маски с культом умерших, либо с магией плодородия, либо с мужскими тайными союзами. В пользу последнего предположения говорят тот факт, что дружины ряженых чаще бывают однополые — это преимущественно мужская молодежь. Как бы параллелью к этому служит южнославянский (болгары, сербы) обычай
В числе прочих, весьма разнообразных масленично-карнавальных обычаев особое место занимают обрядовые действия, связанные с брачно-половыми отношениями молодежи. Карнавал или вообще время перед постом — излюбленное время свадеб. Помимо настоящих свадеб, устраивались шуточные пародии на свадебный ритуал (Югославия, Чехословакия и др.). Некоторые масленичные обряды рассматривались как средство против бесплодия женщин. Иные действия и песни содержали в себе эротические намеки.
В этих обычаях выражалась, хотя бы и в пародийно-шуточных формах, очень существенная сторона быта крестьянской земледельческой общины: весь крестьянский мир заинтересован в сохранении и росте численности своего людского состава. Брак, свадьба, дети — не личное дело человека, это дело общины.
В этом, вероятно, лежит объяснение особой категории масленичных обычаев, описанных не раз почти у всех европейских народов, — обычаев по меньшей мере неприятных. Речь идет о ритуальном, зачастую шуточном, но иногда очень чувствительном наказании девушек, не вышедших замуж в истекшем году. Формы этого наказания различны — от шуточного штрафа до унизительных и жестоких приемов публичного осмеяния. Подобным наказаниям подвергали и девушек, заслуживших чем-либо неприязнь мужской молодежи, а также, но в более редких случаях, и молодых парней, не женившихся в прошедшем году. Такое бесцеремонное вмешательство коллектива в личную жизнь человека порождено, как уже было сказано, самими условиями жизни традиционной сельской общины, что не мешает этим обычаям быть пережитком дикого и жестокого средневековья.
Одно из самых колоритных зрелищ всего ранневесеннего цикла — это финальный обряд карнавала, который совершается обычно в последний день карнавала или позже и принимает весьма разнообразные формы. Но при всем разнообразии деталей везде и всюду повторяется один и тот же по существу ритуал, в настоящее время по большей части игровой и шуточный, а когда-то вполне серьезный: это обрядовое изгнание или уничтожение чего-то дурного, опасного, вредного, причем опасного и вредного для всех, для всей общины, а потому и сам обряд выполняется всегда коллективно, всем миром.
Естественно, что такой своеобразный, экзотический обычай, всегда приурочиваемый к весеннему сезону, давно уже интересует исследователей и породил много попыток объяснения. Предложено, например, объяснение в духе мифологической символики: изгоняемый или уничтожаемый предмет — чучело, кукла, маска — это символ зимы; а сожжение, утопление или выбрасывание его — это смена зимы весной или летом. Такое толкование (его давала старая мифологическая школа Гримма, и оно до сих пор удовлетворяет многих), казалось бы, опирается на очевидные факты, вернее на один непреложный факт: обряд совершается именно весной. Само население также иногда (например, в Польше) воспринимает уничтожаемое чучело как символ ухода зимы. Вместо него в село приносят
Но перед нами обычай, несомненно более сложного происхождения, в него влились разные элементы. Прежде всего, в обрядах сожжения карнавала (или как бы его ни называли) всегда отчетливо видна идея уничтожения или изгнания чего-то нечистого, опасного, значит, в основе его лежит идея очищения. Но что же это за зло, от которого хотят избавиться?
Джемс Фрэзер попытался разрешить этот вопрос, поставив европейские карнавальные обычаи в связь с более широким кругом обычаев, распространенных чуть ли не по всему свету, — обычаев публичного очищения от зла, от нечисти, от греха. Во многих случаях это делалось в такой форме, что накопившиеся грехи, болезни, неудачи и пр. переносились на голову живого существа, животного или человека, которого в прошлом убивали или изгоняли как искупительную и очистительную жертву, как «козла отпущения». Такие очистительные обряды совершались не обязательно весной, но и в другие времена года. Фрэзер считал также, что вещественный или живой символ изгоняемого зла может быть одновременно и воплощением божества — духа растительности, которого убивают и хоронят, чтобы он вновь возродился, и, кроме того, воплощением смерти, которую стараются отогнать. У народов Европы подобные обычаи получили смягченную форму: «козлом отпущения» стало уже не живое существо, человек или животное, а их символическое подобие, соломенное чучело или кукла[974].
В пользу этого мнения Фрэзера говорит тот факт, что у многих народов Европы обряд изгнания карнавала окрашен как бы моральным оттенком: чучело Карнавала перед его уничтожением или изгнанием подвергается шуточному суду, его обвиняют в разных совершенных им преступлениях и присуждают к смерти.
Французский этнограф Арнольд ван-Геннеп, соглашаясь отчасти с теорией «козла отпущения», рассматривал весенние очистительные обряды в свете своей общей концепции, согласно которой все магические, религиозные и прочие обряды всегда сопровождают какой-то переход от одного состояния к другому, переход, который внушал древним людям беспокойство и опасение; в данном случае — это переход от одного сезона к другому[975].
По-видимому, истоки этого распространенного почти у всех европейских народов финального обряда карнавала следует искать в очень отдаленном времени: сходные по форме и смыслу ритуалы совершались еще в древнем Риме во время праздников сатурналий и встречи весны.
В период средневековья в большинстве стран Европы обряд сожжения соломенного чучела стал исполняться дважды: в заключительные дни масленицы и во время пасхального поста. На этот последний обычай и на одно из наиболее распространенных его названии-«вынос смерти» обратил внимание немецкий исследователь Фридрих Зибер (ГДР). В своей книге «Немецко-западнославянские отношения в весенней обрядности» он приводит много исторических свидетельств о бытовании подобного обычая в центральной Европе[976].
Самые ранние о нем упоминания восходят к XIV в. (1366 г.) и происходят из Чехии, из Праги: это синодальное запрещение низшему духовенству принимать участие в «постыдном обычае» носить по улицам города изображение «смерти» (mors). На основании этого Зибер предполагает, что эта обрядово-магическая борьба со смертью вошла в обычай в XIV в., после «черной смерти» — чумы, поразившей ужасом Европу в середине этого столетия. Подобные запреты повторялись и позже, значит, обычаи изгнания «смерти» продолжал исполняться. В XV в. есть известия о бытовании того же ритуала у поляков, у немцев. Видимо, обычай этот распространялся, переходя от одного народа к другому.
Но, хотя обычай «вынесения смерти» сложился как некое целое лишь в середине XIV в., отдельные его элементы существовали гораздо раньше: ношение масок, шествия и процессии, боязнь духов болезней и пр. Эти «доструктурные», как их называет Зибер, элементы бытовали у разных народов, они были «этнически неспецифичны». Образование же из них некоего «структурного единства» можно, как уже сказано, датировать исторически и географически довольно точно: Чехия, середина XIV в. При этом основной осью, вокруг которой «структурировался» обычай, был все же, вероятно, суеверный страх перед смертью, точнее перед чумной эпидемией. Гипотеза немецкого ученого представляет несомненный интерес для объяснения этих распространенных народных обычаев. Можно предположить, что в дальнейшем развитии обряда смерть в народном осмыслении стала отождествляться с зимой и поэтому в некоторых местах обряд «выноса смерти» превратился в обряд проводов зимы и встречи лета.
У многих европейских народов в весенних ритуалах часто звучит мотив космической борьбы между зимой и летом. Эта борьба инсценируется в обряде в виде символического состояния каких-то двух партий. Иногда — это драматическая игра — поединок между «сторонниками лета» и «сторонниками зимы» (немцы). Возможно, отголосками таких народных представлений были непременные элементы того или иного рода борьбы, приуроченные к тем или иным весенним праздничным дням: кулачные бои на востоке Европы, в Великобритании, или же различные состязания, соревнования между двумя группами. Вполне вероятно, что подобное же происхождение (имитация весеннего обряда борьбы лета с зимой) имели и средневековые футбольные матчи в Великобритании в масленичные дни. Конечно, с течением времени смысловое значение всех этих игр было забыто, и они продолжали бытовать среди народа лишь как виды праздничных развлечений.