Ирина Градова – Не делай добра (страница 3)
– Владимир Всеволодович, я вам не враг, – продолжил он, в упор глядя на визави. – Но, вы же понимаете, я должен убедиться…
– В чем? – перебил Мономах. – Не я ли убийца?
– Совершенно верно.
– Не хотите рассказать, что случилось?
– Сначала еще один вопрос: вы действительно не знали, что Четыркина поступила в вашу больницу по «Скорой»?
– Да я же говорю, что не знаю, о ком вы!
– Вот ее фотография, – на стол легла ксерокопия черно-белого снимка – скорее всего, из паспорта. Несмотря на плохое качество печати, Мономах тут же узнал лицо, так как видел его совсем недавно.
– Побои? – помимо воли вырвалось у Мономаха.
– Побои? – опер даже привстал. – Почему вы так сказали? Вы же только что утверждали, что знать не знаете жертву!
– Да не знал я ее…
– Не знали, но опознали по фотографии?
– Я видел ее всего однажды. Тогда и визитку дал.
– Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?
– Не то чтобы познакомились, – поморщился Мономах и рассказал о недавней встрече в электричке. Повествование заняло пару минут – собственно, и рассказывать-то было нечего. Когда он закончил, Мартынюк некоторое время сосредоточенно жевал нижнюю губу, обдумывая услышанное.
– Значит, вы дали ей визитку, – подытожил он наконец. – Почему вы это сделали?
– Я же сказал – девушка выглядела несчастной и напуганной.
– А вы у нас, выходит, защитник обездоленных? – Фраза звучала издевательски, и Мономах начал закипать.
У него выдался на редкость утомительный день, он устал и мечтал поскорее оказаться дома. А этот Мартынюк имел наглость задавать дурацкие вопросы, всем своим видом демонстрируя недоверие к каждому его слову! Но прежде чем Мономах успел вспылить, опер, видимо, почувствовал, что зашел слишком далеко, и переформулировал предыдущий вопрос:
– Владимир Всеволодович, что заставило вас решить, что девушка в поезде нуждалась в помощи?
– Я заметил синяки у нее на шее, – ответил Мономах, вспоминая свои тогдашние ощущения. – Она прикрывала их, но я все равно увидел.
– Считаете, это говорит о домашнем насилии?
– Вполне вероятно, но утверждать не могу, это всего лишь предположение. Девушка вела себя странно, при каждом звуке вздрагивала и оборачивалась.
– Как вы смогли бы ей помочь? Раз дали визитку, значит, что-то было у вас на уме?
– В больнице работает психолог, хороший специалист. К нам порой поступают пациентки в тяжелой жизненной ситуации, и она оказывает поддержку. Я подумал… Но вы так и не сообщили, что случилось с девушкой?
– Она попала под машину.
– Но вы же сказали…
– Четыркину доставили в вашу больницу, в травматологическое отделение. Ее пытались спасти, но, как сказал хирург, травмы оказались несовместимы с жизнью. Свидетели утверждают, что девушка не сама бросилась под автомобиль – ее толкнули.
– Кто?
– Парень в толстовке с капюшоном, по словам очевидцев. А случилось все у вашей больницы вчера вечером. Теперь понимаете, почему меня заинтересовала ваша карточка, найденная в вещах Четыркиной? Она приходила к вам.
– Ко мне?!
– Доктор, а что вас так удивляет, вы же сами дали ей визитку! О чем вы говорили?
– Да не говорили мы, я ее не видел!
– А вот работники больницы утверждают, что она получала временный пропуск, чтобы пройти в ваше отделение.
– Неужели? – Мономах растерялся. – Но я… мы не встретились! Во сколько это было?
– Если верить журналу выдачи временных пропусков, в шесть тридцать.
– К этому времени я уже ушел. Это можно проверить.
– Непременно. Значит, говорите, Четыркина приходила, но вас не застала?
– Я не так говорил. Я сказал…
– Да помню, помню! Ладно, доктор, на сегодня мы закончили. До встречи. Кстати, на тот случай, если вы не в курсе: жертва была беременна.
– Я же звонил тебе и даже писал, предупредить пытался! – с укоризной качал головой Гурнов, провожая Мономаха в трупохранилище.
– Ну извини, я на операции был! – огрызнулся тот. – Значит, Мартынюк с тобой разговаривал?
– Ничего путного я ему сказать не смог: вскрытие как вскрытие… ну, за исключением плода, разумеется.
– Почему не удалось спасти?
– На третьем-то месяце?
– А сама от чего умерла?
– Видишь, как бывает: хоть и произошло все у самой больницы, хоть и помощь вовремя оказали, а вот поди ж ты… – Гурнов махнул рукой, словно сердясь на кого-то. – Шансов у девчонки немного было: позвоночник на честном слове держался, множественные переломы конечностей…
– Что известно о водителе?
– Шутишь? Он рванул оттуда, как будто за ним черти гнались!
– Оставил девочку помирать?
Гурнов развел длинными, словно крылья цапли, руками. Он и сам здорово походил на птицу – высокий, костлявый, узколицый, с крупным тонким носом и близко посаженными глазами.
Взгляд Мономаха еще раз скользнул по телу незнакомки. Нет, уже не незнакомки: он знал, что ее зовут Яна. Наверняка где-то живут ее родственники – почему они не помогли, если она попала в беду?
– Какие вещи при ней были? – спросил он патолога. – Телефон?
– Опер тоже спрашивал, – кивнул Гурнов. – Не было телефона. Он мог выпасть из сумки на тротуар, а там кто-нибудь ему ноги приделал – народ попадается вороватый! Сумочку Мартынюк забрал. А вот это – нет, – и он, подойдя к шкафу, вытащил пластиковый пакет. Внутри оказались какие-то бумажки.
– Что это?
– Счета. За квартиру и за электроэнергию, кажется.
– Почему Мартынюк их не взял?
– Наверное, потому, что они не в сумке были, а в заднем кармане джинсов. Одежду он не затребовал.
– А как же экспертизы там всякие?
– Так а че тут «экспертировать»-то? – развел руками Гурнов. – Причина смерти очевидна!
– Опер сказал, там свидетели были, – вспомнил Мономах. – Может, кто-то номер машины запомнил?
– Может, и так, только водитель, если подумать, не так и виноват. Мартынюк сказал тебе, что девчонку толкнули под транспорт?
– Сказал… По-видимому, псих? Помнишь, в метро такой промышлял одно время, людей с перрона сталкивал под поезда?
Гурнов только плечами пожал.
– Мне показалось, Мартынюк меня подозревает, – продолжал Мономах.
– А как же! Им нужен виноватый, а ты – удобная кандидатура! Только вот кроме твоей визитки вас с жертвой ничто не связывает. Или я чего-то не знаю?