Ирина Градова – Медицинский триллер-2. Компиляция. Книги 1-26 (страница 705)

– Ну, давайте не будем драматизировать, – сказал Кобзев, видимо, испугавшись, что полностью подорвал нашу веру в медикаментозную терапию. – Талидомид скорее печальное исключение, нежели правило. Все, что я хотел сказать, – нужно проявлять чрезвычайную осторожность при применении любого психотропного препарата, и уж совершенно неприемлема ситуация, когда его назначает врач, не имеющий непосредственного отношения к психиатрии! Кроме того, не забывайте, что большинство таких лекарств относятся к новому поколению, то есть период времени, в течение которого их принимают, еще недостаточно длительный. Кто знает, что выявят врачи в дальнейшем?

– И захотят ли они об этом сообщить общественности! – мрачно добавил Лицкявичус.

– Это точно, – кивнул Павел. – Должна взорваться «бомба» – такая, как в случае с талидомидом, чтобы общество и власти всерьез занялись сей проблемой!

Внезапно Вика вскочила с места.

– Мне надо срочно позвонить! – пробормотала она и скрылась за дверью.

– Что это она? – спросил Никита.

– Думаю, звонит матери, – усмехнулся Лицкявичус. – Теперь будет с пристрастием проверять, что она принимает в качестве снотворного!

– Между прочим, это правильно! – подняв вверх указательный палец, заметил Павел. – Мы… я, конечно, не имею в виду нас с вами, но люди без медицинского образования пихают в себя что ни попадя, совершенно не думая о последствиях. Ко мне ежедневно приходят пациенты с разными проблемами. Я начинаю разбираться, задавать вопросы, а мне говорят: «Доктор, зачем тратить драгоценное время – дайте мне таблетку, и вся терапия!»

– Все хотят панацею! – усмехнулся Никита.

– Беда не в желании пациента получить панацею, – покачал головой Лицкявичус. – Это вполне нормально для больного человека. Проблема во враче, который прописывает ему лекарство, уверяя, что оно действительно является панацеей!

– И не предупреждает о последствиях, – закончил Кобзев.

– Разумеется! – воскликнул Леонид. – Разве станешь предупреждать пациента, получая «откаты» за каждый пузырек препарата? Это – проблема системы, а не какого-либо отдельно взятого врача или лекарства.

– Но мы, к счастью, бороться с системой не собираемся, – сказал Лицкявичус. – Наше дело на данный момент – ситуация в «Сосновом раю». И тут я вижу сразу несколько препятствий. Во-первых, мы никогда не докажем, что Татьяна Донская принимала салант или какой-то другой антидепрессант: если уж руководство клиники позаботилось о том, чтобы «сослать» медсестру Малинину, то оно не могло оставить без внимания медицинскую карту певицы с терапевтическими назначениями.

– А эксгумация? – предположил Никита.

– Снова проблема. Начнем с того, что у нас нет полномочий, Никита, – ты забываешь, что я официально больше не руковожу ОМР. Кроме того, сейчас мы вряд ли обнаружим в тканях Донской следы антидепрессанта, ведь прошло слишком много времени, а он выводится из организма довольно быстро. Возвращаясь к вышесказанному, – продолжил он, – второе и, на мой взгляд, самое серьезное препятствие заключается в том, что мы не сумеем доказать, что препарат, принимаемый опрошенными нами людьми или Татьяной Донской, и в самом деле потенциально опасен. Побочные действия антидепрессантов известны всем, кто хоть мало-мальски имеет отношение к психиатрии, но прецедентное право здесь не сработает. Необходимо доказать, что именно прием этого конкретного препарата спровоцировал неадекватное поведение, а это практически невозможно!

– Мне звонил следователь.

Мы одновременно повернули головы в ту сторону, где отдельно от всех сидела Антонина Рубина. Все это время она хранила молчание, внимательно и напряженно вслушиваясь в нашу беседу.

– Зачем? – резко спросил Лицкявичус.

– Сказать, что дело закрыто.

– С формулировкой?..

– «Самоубийство» – в случае Донской и «Попытка изнасилования и доведение до самоубийства» – в случае Гены!

Она не сдержалась и всхлипнула. Тут же попыталась взять себя в руки, подняла глаза к потолку, чтобы помешать появиться слезам, но снова не вышло, и женщина, закрыв лицо руками, разрыдалась в голос. Лицкявичус быстро подошел к ней, сел рядом и притянул ее к себе.

– Ничего еще не кончено, – заговорил он, успокаивающе гладя ее по волосам. – Достаточно того, что мы подозреваем правду!

– Господи, за что?! – всхлипывала Антонина, комкая в руках отвороты пиджака Лицкявичуса и спрятав голову на его груди, из-за чего ее голос звучал приглушенно. – Такой позор! Все наши знакомые от меня отвернулись – даже те, кто присутствовал на похоронах, ведь тогда еще не было известно, в чем именно обвиняют Гену! Никто мне даже не звонит, Андрюша, – никто, представляешь?! А ведь у нас было так много друзей, знакомых… Все они поверили, что Гена действительно изнасиловал эту девушку, а она из-за этого покончила с собой! Еще немного, и я сама в это поверю…

– Ни за что! – воскликнул Лицкявичус, отрывая Антонину от себя. – Пусть так говорят те, кто его не знал. Но мы-то – мы знали Генку, и никто никогда не убедит меня в том, что он был способен на насилие по отношению к женщине!

– Кстати, – вставил Никита, – заметьте осторожную формулировочку: «попытка» изнасилования – даже в случае эксгумации тела и установления, что изнасилование как таковое места не имело, придраться было бы невозможно! С другой стороны, ребята из группы Донской говорили, что она не из тех, кто мог сигануть с крыши из-за расстроенных чувств и поруганной невинности – весьма спорной, между прочим. До того, как попасть на сцену и в «ящик», Татьяна прошла огонь и воду. Жизнь ее закалила, и не раз на своем пути ей приходилось уступать мужчинам, чтобы добиться поставленной цели. Судя по всему, она была крепким орешком! Если бы даже Татьяну и в самом деле кто-то изнасиловал, она поднялась бы, отряхнулась и двинулась дальше!

– Для большинства женщин изнасилование – тяжелейшая травма, – сказал Павел, сняв тяжелые очки и потирая переносицу. – Они никогда об этом не забывают. Однако в случае с нашей певицей, пожалуй, я склонен согласиться с Никитой: ее «послужной» список достаточно длинный, несмотря на юный возраст, и она явно не относилась к типу личностей, легко впадающих в истерию.

– И тем не менее она совершила убийство! – сказала я.

– А мы должны доказать: это произошло не потому, что она подверглась насилию со стороны своего лечащего врача, а под воздействием психотропных препаратов, которые принимала, – возразил Никита.

– Предположительно принимала.

Слова Лицкявичуса охладили нас всех, словно холодный душ.

– Нам нужно нечто более весомое, чем предположения, – добавил он, обводя нас взглядом. – И найти это «нечто» надо как можно быстрее!

– Думаю, у меня кое-что имеется.

Теперь мы все посмотрели на Кадреску: именно из его темного угла раздалась последняя реплика.

– Ко мне в руки попал один очень интересный документ, – продолжал он в полной тишине: казалось, если за стеной побежит паучок, мы все услышим топот его многочисленных лапок. Леонид достал из заднего кармана брюк небольшой прямоугольный предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся ежедневником в кожаном переплете. Кадреску поднялся и, приблизившись к дивану, где сидели Лицкявичус и Антонина, все еще судорожно сжимавшая его руку, протянул ежедневник женщине.

– Это… это почерк Гены! – пробормотала она, быстро пролистав страницы. – Откуда он у вас?!

– Вот это как раз самое интересное, – кивнул он. – Я обнаружил его в комнате Дениса Розбаша, второго рефлексотерапевта.

– Конкурента Геннадия? – уточнил Лицкявичус.

– Как он там оказался? – удивилась я.

– В том-то и вопрос!

– Нет, – сдвинув брови, сказал Лицкявичус, – как вы там оказались?

– Взломал дверь, – передернул плечами Леонид. – Ну, не взломал, а открыл ключом – Розбаш сам виноват, что разбрасывает вещи где ни попадя!

– А если поточнее?

– Один человек мне помог – Лариса Смирнова, тренер тамошний из гимнастического зала.

Леонид говорил нехотя, что заставило меня заподозрить нечто большее, чем просто «помощь». Наверное, другие подумали о том же.

– Выкладывайте все как есть, Леонид, потому что это может иметь определенные последствия в дальнейшем, – потребовал Лицкявичус.

– Ладно, – вздохнул Кадреску, поморщившись, словно у него болели зубы. – Я попросил Ларису достать мне ключи от апартаментов Розбаша в «Сосновом раю». Она пошарила у него в брюках, пока он качался в зале, а я, в свою очередь, покопался в его номере и нашел вот это, – он указал на ежедневник.

– Но зачем вы вообще это сделали? – спросил Лицкявичус.

– Интуиция. Ну, и еще тот факт, что Денис и Геннадий никогда не были друзьями, судя по тому, что я узнал из моих бесед с персоналом.

– Это правда, – вставила Антонина, уже окончательно пришедшая в себя. – Гена мало говорил о своей работе, но упоминал, что у него трения с Розбашем.

– А на какой почве? – оживился Лицкявичус.

– Розбаш злился, что он якобы переманивал у него клиентов, – пояснила Антонина. – Судя по тому, что рассказывал Гена, Денис – тип неуравновешенный, нетерпимый и резкий, даже злой, а мой муж… ну, ты сам знаешь, Андрюш: терпеливее его трудно найти человека!

– И причину этой нетерпимости, как мне кажется, я также могу объяснить, – как бы между прочим сказал Кадреску, вновь полностью завладев нашим вниманием. Честное слово, ему бы в театре работать: таким умением «держать паузу», эффектными появлениями на сцене и репликами, брошенными в точно выбранный момент, он мог бы заполучить толпы поклонников и стать настоящей «звездой»!