Ирина Градова – Медицинский триллер-2. Компиляция. Книги 1-26 (страница 526)

– Да, за что я и благодарен. Не потому, что у меня имелись сомнения по данному поводу, а потому… В общем, я не мог не показать тебе эти бумаги, прежде чем сделать кое-что другое.

Шилов снова полез в карман брюк. А когда повернулся ко мне лицом, я решила, что он не нашел того, что искал, потому что у него в руках на первый взгляд ничего не было. Однако, когда Олег разжал ладонь, я зажмурилась: на ней лежало кольцо. Но не то кольцо, какое мужчина может подарить женщине на праздник или день рождения, или какое я сама захотела бы себе купить, а простой обруч, судя по цвету, платиновый, с тускло поблескивающими по всей окружности бриллиантами.

– Это… то, что я думаю? – хрипло спросила я, облизывая пересохшие губы.

– Ну, в последнее время я даже перестал притворяться, что могу читать твои мысли, – тихо ответил Шилов, не сводя с меня внимательных серо-зеленых глаз.

Я всем телом ощущала, как он напряжен и взволнован, но ничего не могла с собой поделать. Вернее, с чувством паники, внезапно захлестнувшим меня!

– Давно надо было это сделать, но мы с женой еще формально оставались супругами…

– Погоди! – взмолилась я. – Это вовсе не обязательно, понимаешь?

– Тебе нравится кольцо?

– Кольцо? Разумеется, нравится, тебе не откажешь в хорошем вкусе. Но я… все так неожиданно, Шилов… Разве нам плохо без…

– Ты выйдешь за меня замуж? – без обиняков спросил Олег. – Да или нет? Меня не устраивают встречи урывками, мне нужен дом, Агния, настоящий дом, куда мы будем возвращаться вместе. Дэн уже взрослый, через пару лет и сам может жениться…

– Да не приведи господь! – взвизгнула я.

– Ты никому ничего не должна, – не обращая внимания на мой возглас, продолжал Олег. – Кроме того, мы же никуда не уезжаем, верно? Так что, наденешь кольцо или мне самому?

Я протянула руку, но в голове у меня царил настоящий кавардак. После фиаско с первым супругом я дала себе слово, что больше никогда не выйду замуж. Зачем оно мне, замужество это? У меня есть мама и сын, есть собственный дом, хорошая репутация на работе, есть друзья и полно знакомых. Есть ОМР, в конце концов. Да, я люблю Олега, в чем теперь была абсолютно уверена, но вовсе не обязательно оформлять наши отношения документально. Мы оба чувствуем себя комфортно, предоставляя друг другу определенную степень свободы, и получаем удовольствие от того, что отсутствует реальная необходимость этой свободой пользоваться. Ну почему всегда нужно все непременно усложнить?!

Кольцо скользнуло на мой палец, словно было специально сделано для меня. Красота огранки камней завораживала, но я не могла пошевелиться, словно превратилась в сталактит. Олег внимательно посмотрел на меня.

– Ты не хочешь, я правильно понимаю? – спросил он, и в его голосе я почувствовала плохо скрываемое разочарование. – Можешь объяснить? Мне казалось, у нас все хорошо…

– Да у нас и в самом деле все прекрасно! – быстро сказала я. – Но, Олег, я просто не уверена…

– Не уверена – во мне?

– Нет, не в тебе!

– Тогда что же – в себе? Есть кто-то еще?

– Да нет никого, просто… Я могу подумать немного? Хоть пару дней, а?

Я заметила, что Шилов заметно расслабился.

– Разумеется, – согласился он, поглаживая мой палец с кольцом. – Только пообещай одну вещь, ладно?

– Все, что хочешь! – В тот момент, испытывая чувство вины за то, что не приняла его предложения сразу, кинувшись на шею с криком «Твоя навеки!», я готова была пообещать Шилову все, что угодно.

– Носи кольцо до тех пор, пока не примешь окончательного решения, – сказал он.

– Хорошо, – кивнула я. – Я в любом случае не собиралась тебе его возвращать – слишком уж красивое!

Разбудил меня телефонный звонок. За окном шел дождь. Я нащупала трубку, одновременно обратив внимание на поблескивающее на безымянном пальце кольцо – значит, это был не сон!

– Да… – хриплым после сна голосом произнесла я в трубку.

– Хотите поехать туда, где держали пропавших пациентов?

Я не сразу поняла, кто говорит, но потом узнала голос Лицкявичуса. Он не потрудился поздороваться – впрочем, как обычно.

– Сейчас?!

– Я могу заехать минут через двадцать. Так как, едете?

– Еду, разумеется, еду! – воскликнула я, выскакивая из постели.

Он повесил трубку, прежде чем я успела задать хотя бы один из переполнявших мою голову вопросов. Зная, что если уж Лицкявичус сказал «двадцать минут», это будут именно двадцать минут, а не девятнадцать или двадцать одна, я мгновенно выхватила из ящика джинсы и, разворошив весь шкаф, вытащила одну из чистых футболок.

С тех пор как глава ОМР разбил свой американский автомобиль, пытаясь уйти от погони на скользкой загородной дороге, я не видела его за рулем[55]. Андрей Эдуардович времени не терял: взглянув на калейдоскоп машин, припаркованных около подъезда, я сразу же вычислила принадлежавший Лицкявичусу. Он себе не изменил: это оказался темно-синий американский «Крузер».

Едва я села на переднее сиденье, Лицкявичус тронулся с места.

– Кстати, добрый день, – сказал он, когда я наконец справилась с ремнями безопасности.

– Утро, между прочим, – поправила я.

– Для кого как, – едко обронил Лицкявичус.

Я не стала вступать в пикировку. С ним спорить – только нервы трепать: глава ОМР умел быть на редкость неприятным, когда хотел, и невероятно милым, когда уставал от «вредного» состояния. Вот и сейчас, кивнув на заднее сиденье, он бросил:

– Там кофе и рогалики для вас, если не успели позавтракать.

Я с благодарностью раскрыла пакет.

– Это обручальное кольцо? – между тем поинтересовался Лицкявичус.

– Э-э… не совсем, – пробормотала я, застыв, не донеся рогалик до рта.

– В самом деле? – усмехнулся он.

– Долго объяснять, – быстро ответила я. – Лучше расскажите, как вы узнали, куда ехать? Власова заговорила?

– Ничего подобного. Баба – кремень. Валит все на Урманчеева, который пока не обнаружен. Правда, Карпухин утверждает, что рано или поздно ее расколет, но пока что-то прогресса не видать. Зато разболтался нотариус, и благодаря ему стали известны кое-какие важные факты, в том числе место, куда свозили пациентов Светлогорки.

– Они живы? – выпалила я.

– Некоторые, – не отрывая взгляда от дороги, ответил Лицкявичус.

– Некоторые?!

– Теперь мы знаем, как все происходило. С самого начала вы узнали о том, что некоторых пациентов неврологии якобы переводили в другой корпус. Этим занималась Власова, а старшая медсестра, Марина, не знала, что перевод – «липовый». Она получала распоряжение в связи с нехваткой мест в отделении переводить пациентов в третий корпус, а дальнейшее ее не интересовало. Вы же сами выяснили, что в Светлогорке два третьих корпуса – «А» и «Б», и в одном из них дополнительное отделение неврологии планировалось. В случае проверки, не обнаружив пациентов в вашей неврологии, все свалили бы на путаницу в бумагах, переполненность больницы, уволили бы парочку «шестерок» и забыли о том, что люди-то домой не вернулись. Такую информацию нигде не отслеживают, ведь после того как больной выписался, он предоставлен сам себе.

– Но зачем вообще нужен был перевод? – недоумевала я. – Почему просто не выписать их?

– Некоторых из пропавших и «выписывали» – по документам. Однако если бы кто-то потребовал информацию и выяснилось бы, что больные являлись пациентами одного и того же отделения, выписались, а до дома так и не добрались, это выглядело бы подозрительно. А так, будучи «переведены» в другое отделение, они как бы переходили из ведения Власовой к другому человеку, и она больше ни за что не отвечала. Вы же заметили, что ни один из исчезнувших больных не умер в больнице? Их смерть подпортила бы показатели и по отделению, и по больнице в целом, возникли бы ненужные вопросы, и Власову бы прижали к стенке. Нотариус не знает всех деталей, но говорит, что, после того как пациентов «переводили» или «выписывали», их отвозили в некое место, называемое «дачей». Он утверждает, что понятия не имеет, что на той «даче» происходило в дальнейшем. Все дело было в переоформлении недвижимости пациентов Светлогорки.

– Да, но вы же проверяли Урманчеева! – воскликнула я. – На его имя не оформлено никаких квартир, верно?

– Что ж, он стал умнее с тех пор, как его поймали на аферах с деньгами и недвижимостью, – пожал плечами Лицкявичус. – Теперь он предпочел только деньги. Деньги невозможно отследить, их легко спрятать хотя бы в таком сейфе, как у погибшей медсестры.

– Деньги? Деньги – за что?

Лицкявичус грустно посмотрел на меня.

– Человеческая подлость не имеет пределов, Агния. Урманчеев не получал квартир, ему платили за то, чтобы он использовал свой талант гипнотизера, заставляя пациентов подписывать дарственные и завещания. Недвижимость оформлялась на родственников больных.

– Ничего не понимаю! Родственники все равно получили бы квартиры в случае смерти их владельцев…

– Ничего подобного, – перебил меня Лицкявичус. – В общем, так: у ближайших родичей пропавших пациентов Светлогорки были со стариками отвратительные отношения. В некоторых случаях у жертв имелись только родственники второй или третьей очереди. Если таких оказывалось несколько, то при отсутствии завещания или дарственной по закону недвижимость делилась бы на несколько равных долей. С другой стороны, если бы выяснилось, что квартира уже завещана или подарена кому-то одному, то все остальные оставались как бы не у дел. А иногда случалось так, что пожилой владелец недвижимости уже завещал или оформил дарственную на друга, организацию или социального работника, ухаживающего за ним. Значит, требовалось получить новое завещание, датированное более поздним сроком. Это и входило в обязанности Урманчеева и нотариуса. Одним словом, люди, которым не светило заполучить вожделенные квадратные метры, фактически «заказывали» Урманчееву и Власовой своих престарелых родных.