Ирина Говоруха – Марта из Идар-Оберштайна (страница 3)
Киев подкупал роскошью и разительными контрастами. На его улицах можно было встретить крестьян в лаптях и банкиров во фраках. Босоногих разносчиц молока и дам в отделанных лиственными гирляндами шляпках, с изящными мундштуками, от которых поднимался тонкий филигранный дымок.
Целые кварталы застраивались доходными домами, предлагающими квартиры на любой вкус и кошелек – от восьмикомнатных апартаментов до копеечных студенческих мансард. В строительстве использовали бетон и метод сварки металлических конструкций. Одновременно с Веной и Петербургом в Киев попадали европейские новинки. Парфюмерию везли из Парижа, вина – из Италии, швейные машины – из Германии, часы – из Швейцарии.
Город пыхтел фабричными трубами, тянулся вверх фешенебельными постройками, попахивал модным ароматом пачули, конским навозом, пирогами с рыбой, обрезками ветчины и стройно расцветшими ирисами. Выворачивал у горожан карманы и подстегивал жить на широкую ногу. Прикуривал с обязательным приподниманием шляпы. Активно освещался ночью – фонарщики имели выходной только в полнолуние, варил в огромных чанах асфальт и спал вповалку рабочим классом, ноги которого пестрели емким: «Просто так не будить. Работаю за копейку». Выделялся пассажами, ломбардами, ресторанами, предлагающими пожарские котлеты, цветочными лавками и аптекарскими магазинами, торгующими, помимо лекарств, гуталином, уксусом, кремом для обуви и гребешками. По Крещатику бесконечной вереницей тянулись обувные и ювелирные бутики, магазины конфет и музыкальных инструментов. В «Центральной молочной» Тарасовой (Крещатик, 33) предлагали эксклюзивный кефир, а чуть дальше – «Балабушки» – знаменитое сухое варенье. В «Гранд-отеле» (Крещатик, 22) останавливались исключительно VIP-гости, а в кондитерской «Семадени» (Крещатик, 15) собирались толпы киевских коммерсантов и устраивали нечто наподобие биржи, ведя подсчеты прямо на мраморных столах. Модницы лакомились марсельскими фруктами, парижским драже, лучшим в городе кофе и незаметно присматривали себе богатых женихов.
В первый день лета Отто вернулся домой хмурый и отказался от ужина. По-стариковски опустился на стул, ослабил узел шейного платка и надсадно закашлялся:
– Случилось непоправимое. Об этом сегодня написали все газеты. Не будет Русской империи счастья. Плохо начал Николай Второй. Кроваво взошел на трон.
Мужчина зашелся в новом приступе, жадно глотнул воды, большая часть которой пролилась на пол, и продолжил:
– Понимаешь, он хотел сделать праздник для народа, но не учел масштабов нищеты, опрометчиво пообещав гулянье с дармовым спиртным и подарками: коронационной эмалированной кружкой, конфетами, орехами, полуфунтом колбасы и платками. В массах прокатился слух, что кружки будут наполнены серебром и золотом, платки разрисованы живностью, а обладатели рисованных коров получат живую скотину, и шли целыми семьями. Ковыляли старики и женщины с грудными младенцами на руках. К вечеру полумиллионная толпа выстроилась к прилавкам. Буфетчики испугались за сохранность своих палаток, начали швырять подарки в народ, и сразу возникла давка. Люди умирали стоя, не имея возможности прилечь. Многие матери пускали детей по головам, так как это оказалось единственным шансом на спасение. В считаные минуты погибли полторы тысячи. Конечно, Николай поступил очень порядочно, выплатив семьям погибших по тысяче рублей и покрыв все расходы на похороны, вот только не к добру все это, не к добру.
Лето вспыхнуло удушающим зноем, и Киев накрыло пылью. Горожане массово заколачивали ставни, грузили телеги и переезжали на дачи, пытаясь сбежать от беспрерывного грохота строительных работ. Перебирались большими семействами в Бучу, Пущу-Водицу, в дачный поселок «Сан-Суси», Дарницу, Святошин, Боярку и тащили за собой добро: посуду, постельное белье, мебель, зеркала, книги, патефоны и даже пианино. Марта с Отто сделали выбор в пользу деревушки на берегу Днепра, балансирующей на наносных песках и окруженной лиственными и хвойными лесами.
Утром завтракали на веранде, удобно устроившись на камышовых стульях с шелковыми подушками, читали в газетах объявления об утерянных колье и продаже гиацинтов (десять копеек – за штуку, восемь рублей – за сотню), а вечерами играли в карты и крокет. Ходили в гости к таким же дачникам-соседям. Марта кормила мужа сливами, пытаясь унять его жар, и варила варенье: на кило слив – полкилограмма сахара, два бутона гвоздики, одна палочка корицы и две звездочки бадьяна. Оставляла на два часа для более тесного знакомства ингредиентов и поддерживала длительный медленный огонь.
Похудевший Отто, сухо покашливая, пил парное молоко и старался глубже дышать чистым деревенским воздухом. Искренне радовался введению в эксплуатацию Кильского канала и огорчался инцидентом на станции Шепетовка, в результате которого скоропостижно скончался от инфаркта министр иностранных дел России князь Алексей Лобанов-Ростовский, сопровождавший императорскую семью. А еще баловал Марту парадными кружевными платьями на контрастной подкладке и непревзойденными шоколадными конфетами из кондитерской Франца Голомбека.
В этой деревне жили необычные люди. Мнительные, наивные, трудолюбивые, не ведающие иных миров, кроме своих хат, огородов, вишневых садов, махровых мальв и плавней, поросших густым камышом. Варили кашу из чистого проса с привкусом орехов и травы, выращивали сладкую клубнику и верили в чудодейственную силу яйца в темной скорлупе, способного выкатать из человека страх. Главное, положить боящегося головой на восток, взять яйцо в правую руку и трижды прочитать «Отче наш», кланяясь в пол на слове «Аминь». Все блюда ели ложками, считая вилку «чертовым хвостом», в поле выходили с первыми солнечными лучами и радовались куриным дракам – значит, скоро гости.
Марта после вычурной городской архитектуры, величия Цепного моста, дома Некрасова и гостиницы «Националь», после вкуса засахаренного миндаля и трюфелей, роскошных туалетов из шелка, атласа, тафты и муара пыталась переварить шокирующую разницу между городом и деревней. Все хаты – с крохотными копеечными окнами и тяжелыми соломенными крышами. Вечно сохнущие на изгороди горшки, напоминающие грибы-поганки. Воинственные петухи. Женщины, зажимающие между ног нижнюю юбку во время менструаций. Ватаги оборванных ребятишек, играющих в странные игры. Они лопали зеленые яблоки и рыли в низинах дерн, добывая неведомый «красный корень». С юных лет пасли скот, ездили в ночное, на сенокос. Самое интересное, чем беднее выглядел дом, тем больше в нем было детей. Как говорится, Arme haben Kinder, Reiche haben Rinder[4].
Однажды Марта стала свидетелем жесточайшей забавы. Два оборванца взяли палками в клещи своего товарища и стали, видимо, в шутку, душить. Тот сперва возмущался, потом осел, покрываясь угрожающе синими пятнами. Она выбежала со двора и отбила несчастного. Кричала на немецком так надрывно, что потом три дня шипела гусем. Ребенок оклемался, проплакался, вскочил на ноги и отправился на речку купаться.
На следующий день наблюдала не менее жестокую охоту на суслика. Мальчишки вылили в норку два ведра воды, а когда бедняга выполз, повязали на шею бечевку и водили до тех пор, пока зверек не подох.
Вечером за ужином жаловалась Отто на халатное отношение взрослых к собственным детям. Муж кивал в сторону огородов и сгорбленных женских спин:
– Видишь поле? Для его обработки не хватит двух жизней. А дети – это такое. Нарожают еще.
Девушка с особым интересом присматривалась к сельским женщинам с тяжелой обвисшей грудью, выкормившей до десятка детей, и мягкими теплыми животами, не скованными бельем. Они ходили босиком до морозов и, казалось, интуитивно разговаривали с землей на каком-то архаичном языке. Их кровь и пот беспрепятственно орошали почву, волосы пахли любистком, мятой, куриным желтком и календулой, а руки – кефиром, сливочным маслом, кукурузной мукой и льняным волокном.
Сельские жительницы тесно соединялись с природой и жили скорее на ощущениях, чем опирались на знания. Вставали и ложились вместе с солнцем. Носили лен. Работали под дождем. Поднимали тесто молитвой, снимали боль зверобоем, кожей определяли печной жар и лечили простуду парами сваренной картошки. Никогда не слышали пение шансонетки Марии Ленской, которую недоброжелатели называли «женщиной-клоуном», не пробовали какао-пралине и не видели укротителя львов и тигров Рихарда Саваде. Не читали газет, будучи неграмотными, но выглядели счастливыми. За работой пели купальские песни, а когда не пели, слушали колоратуры соловьев и шелест предрассветных звезд. Следовали приметам. Безоговорочно верили в Творца.
Марте нравилась деревенская жизнь с ее нерушимыми ритуалами. На рассвете выгоняли скот и отдавали пастухам, способным одним ударом бича перебить хребет волку и мастерски играющим на дудочке. После топили печи, умещающие до пятидесяти килограммов хлеба. Начинали косьбу, прополку, сеяние льна и сбор ягод. В зной дремали под копнами сена, но стоило солнцу сдвинуться чуть западнее, опять хватались за косы, лопаты, лейки, мотыги, вилы и грабли. Единственное, она тяготилась ощущением, что за ней кто-то наблюдает. Казалось, чьи-то глаза безостановочно сверлят позвоночник и подсматривают, как перебирает в тени щавель, сочиняет письма, собирает полевые цветы и сушит их в белой муке и манке. Куда бы она ни направлялась, за ней следовал чей-то внимательный, пытливый взгляд. В такие минуты женщина резко оглядывалась, но никого, кроме воробья, застрявшего в кусте кизила, не замечала.