Ирина Галыш – Рожь с морской солью. Повести (страница 4)
– Ну что ж. Вижу благородного человека в неподобающем месте. Милорд, хотите попасть в подобающее? – громила говорил медленно, чтобы слова дошли до горемыки.
В ответ визави резко кивнул и ударился лицом о столешницу.
– Вот и славно. Вижу, эта безделушка вам дороже жизни… Слушай меня внимательно, – голос внезапно превратился в шипение. Завтра за ней придёшь на «Пинту». Спросишь Орма1. Ты меня понял?
– П-понял, – раздалось от столешницы.
– Заберёшь у скупого Орма, – повторил детина и хохотнул.
Жестом подозвал двух оборванцев, и те, выяснив у Локи имя случайного гостя, отнесли принца к воротам крепости.
Глава 3
Утро бедняги сосредоточилось ломотой в затылке. К ней поспешила душевная и мир превратился в овчинку.
Приказ явиться к королю на время отвлёк от переживаний.
Вильфред при встрече вёл себя сдержанно и не спешил. Таким образом дал сыну возможность проникнуться чувством вины и испытать позор так глубоко, насколько вообще возможно. И когда увидел искреннее раскаянье, вынес приговор:
– Мужчины из династии монархов Ольденбургских традиционно и особенно в трудные для королевства времена ведут себя мужественно – как истинные патриоты. Ты разочаровал меня: не прошёл самое простое испытание гордыней – обнаружил кровь слуги-простолюдина, претендующего на звание защитника монаршего трона и королевского наследника. Дарую тебе последний шанс вернуть наше доверие службой в гвардии. Будешь охранять северные границы державы. Возглавишь отряд стрелков-шпионов. Отзову, когда посчитаю нужным. Отправишься немедленно.
– Слушаюсь, Ваше Величество, – ответил подданный.
Отец успокоился и вернулся к более важным делам. Заботы и самоуверенность надолго вычеркнули из его памяти образ ослушника.
Принц тем временем нашёл новое доказательство своей никчёмности. Двор предлагает ему незавидную роль охранника, шпиона и карьериста. У родного отца не нашлось ничего более достойного для сына прачки. «Всё правильно. О какой любви, каком великодушие я размечтался? Обо мне позаботились и довольно». В душевную горечь и мрак змеёй вползли небрежно брошенные слова: «Заберёшь у скупого Орма с «Пинты».
Молодой человек встрепенулся: «Вот куда мне надо!».
Ушёл к себе. Быстро собрал кожаный мешок со сменой белья. На дно уложил завёрнутый в тряпицу каравай с далерами внутри.
На пороге комнаты столкнулся с братом. Тот сделал вид, что случайно проходил мимо.
– Куда-то собрался, братишка? – Карл сочувственно похлопал парня по плечу.
Эти двое понимали друг друга. Но честь короны для старшего была превыше всего.
– Я уже слышал про приказ. Кто тебя сопровождает? Советую Мунта, он надёжный.
И после паузы добавил:
– Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Не забудь клетку с голубями. Да не задерживайся, обоз отправляется до рассвета.
Карл резко повернулся и быстро вышел.
В предутренний сумрак ворота крепости выпустили двух всадников. Неподалёку от рыбного пирса Эйвинд, спешившись, передал адъютанту лошадь.
– Господин, – произнёс, переборов страх слуга. – Не отправляйте меня назад, оставьте при себе. Буду служить верой и правдой.
Принц задумался на мгновение и согласился. Ближе него у парня всё равно никого не было. А преданный друг в незнакомом месте не лишний.
– Ладно, но дороги назад нет, дружище.
Камердинер молча поклонился.
В душе он ликовал и вновь благодарил папашу Томаса, однажды спасшего подкидыша. Эту историю супруги Брам любили вспоминать на святки.
«Хе-хе!» – посмеивался старик, помешивая полешки в очаге в задумчивости. А после начинал свой рассказ:
«Дело было как раз в такую пору. До рассвета, по обыкновению, я проснулся. Лотта отняла заспанное лицо от подушки, но я похлопал супругу по плечу, мол, не беспокойся, и кряхтя, поднялся. Наша комната ещё хранила кой-какое утекающее в щели тепло, но кухонька уже насквозь выстыла от ледяного дыхания.
Я быстро оделся, отрезал краюху хлеба и положил в карман куртки. Хлеб не даст околеть на набережной, и там у пакгауза меня всегда ждала старушка Роза. Мой участок фонарщика приходился на складскую часть рыбного порта. Нужно было погасить фонари и заправить маслёнки.
Я перекинул через плечо торбу и стал отдирать от наледи входную дверь. Та не поддавалась. Уже и щель по краю забелела, но что-то мешало снаружи. Наверное, снегом завалило, – подумал я и навалился всем телом. Заскрипел посыпался лёд, дверь отодвинула тяжёлый предмет, и позволила выглянуть наружу. На крыльце стоял тёмный короб, внутри кто-то мяукнул.
Трясущимися руками, осеняя себя крестом, втащил коробку в дом. Зажёг свечу и заглянул внутрь. В замотанном парусиновом свёртке багровело сморщенное личико младенца. Его синие губки из последних сил пытались сложиться в плач. Я расстегнул куртку, камзол и прижал свёрток прямо к голой груди. Отчего-то побоялся сразу пойти в комнату. Быстро разжёг приготовленную лучину и через несколько минут почувствовал, что тельце перестало корчиться. Вот тогда мы пошли к Лотте. Жена знала, как накормить и выходить младенца. Недаром больше полвека была повитухой. Тут до меня дошло, почему подкидыш оказался у нашей двери.
Ты – обращаясь ко мне, своему названному сыну, фонарщик в то момент поднимал седые брови, как будто до сих пор удивляясь – не замёрз насмерть, даже не заболел. С каждым днём становился только крепче. И басовитей становился твой голос. Требовательный, громкий. Тебя успокаивали лишь начищенные до блеска бока фонарей. Кто-то из их стальной глубины кривился и корчил рожицы нашему малышу. И ты начинал смеяться.
Наш домик посетила удача. Мы назвали тебя Мунтом2. А как иначе назвать того, кто стал нашей защитой от хандры на склоне лет…
Всякий раз рассказу Томаса внимала вечерняя звезда.
Лицо Мунта озарила скромная улыбка, а после исказила печаль.
Скоро папаша забрал домой и дворнягу Розу. Несколько лет его старики были главной новостью портовой окраины. Но счастье так же внезапно, как приходит, не попрощавшись уходит. Томас отдал Лотте тепло своего сердца, когда проводил жену в последний путь. Он знал, что и самому ему недолго мерять отведённый участок фонарей. У него осталось одно очень важное дело.
Он решил, что сын не будет фонарщиком. Заложил дом и упросил градоначальника взять меня в обучение гефрайтерству, обеспечив пансионом на время подготовки к службе. Знакомые с детства служаки ударили по рукам, и я стал военным денщиком сержанта.
Когда господина Эйвинда отправили охранять северные рубежи Дании, ему в сопровождение дали лучшего гефрайтера. Мунт даже не сомневался в этом, он отдал бы душу за молодого принца. И без рассуждений готов был пройти со своим патроном самый страшный путь…
Они осмотрелись. Здесь, под флагом северного креста, была пришвартована для разгрузки трёхмачтовая пинка. Туда-сюда сновали рабочие, выкатывая по трапам за борт большие бочки. Похоже, работа заняла ночь и подходила к концу.
У одного схода произошла заминка. Принимающий случайно или по злому умыслу оказался один, не выдержал вес груза, и по нему прокатился барабан в пол-ласта3.
Эйвинда собравшаяся группа матросов отнесла на место происшествия. Юноша не мог оторвать взгляд от картины, написанной смертью и хорошо видной через щель между глянцевыми от пота голыми торсами.
В основании трапа, где у бочки от удара треснул обод, и она раскрылась большим деревянным цветком, на куче белых, тускло мерцающих кристаллов, перемешанных с зерном и кровью, лежал парень примерно его возраста. Худое лицо с ямкой на подбородке и тело атлета выглядели расслабленными. Будто сон сморил-таки человека в самом неподходящем месте.
«Вот она – свобода…». Додумать не дал увесистый хлопок по спине и хриплый голос: «Орм не любит ждать».
Принц оглянулся, но не обнаружил вестового и Мунта. Нагнувшись, прихватил с края немного просыпанного и поспешил на борт. По дороге понюхал и лизнул ладонь. Свобода оказалась солёной, пахла порохом и железом…
Дул упорный норд-ост и Орм поверх безрукавки надел шерстяной камзол. Платье шкипера выглядело весьма помятым, но из-под треуголки посверкивали почти прозрачные глаза. Серая щетина на багровой коже и угрюмость придавали ему настолько опасный вид, который один превращал снующую по палубе команду в крыс, готовых пищать, обороняясь. Здоровяк никого не дожидался. Прислонившись к лестничной балясине, посматривал на темнеющий горизонт и наблюдал последние приготовления к отплытию. Рядом стоял боцман Слип и простуженным срывающимся голосом кричал, отдавая команды.
Орм не слушал, думая о наболевшем. Вчера, после расчёта со скупым королевским казначеем – «Жалкий мешочек ноблей», решил, что «Пинте» не нужно настолько дешёвое покровительство двора, и пора увеличивать команду. Оводом кусала мысль, что он совершил первый настоящий промах, а второго не будет. «Слишком велик риск получить чёрную метку и галстук от Слипа».
Вдобавок под горячую руку попал упёртый лоцман Барт, твердивший, что ветер нагоняет снегопад и надо переждать бурю. После короткого препирательства отправил надоеду кормить рыб.
Всё это раздражало кэптена. В трактир шёл злой, соображая, где маленькой пинке раздобыть большой корабль.
Кажется, ещё вчера удар абордажной кошкой выбил его из седла. Прошло-то всего полгода, а от непобедимой армады, непререкаемой власти и прежней славы осталось грузовое вёсельное судно, несколько пушек и самые суеверные бродяги.