Ирина Галыш – Берег Алисы Скеди (страница 3)

В то время в доме бабушки по материнской линии остались только голые стены. В войну ели и лебеду. Семья голодала.

Их выручил фронтовой товарищ отца: позвал к себе на самый юг Восточной Сибири – к чёрту на кулички. Саяны – Верховье Енисея – Тоджа. Заповедные места. Только четырёхместный АН-2 мог изредка забрасывать туда самое необходимое для жизни. Единицы русских обживали край. Обучали местных кочевников земледелию. Заготавливали пушнину, зерно и развивали торговлю для государства.

Там подрастали старшие сестра и два брата нашей Алисы.

Душа, провязав рядок, довольным взглядом окинула свою работу.

Глава 3

Судьбу рождения Алисы (Али по-домашнему) на земле утвердили рукопожатием два приятеля, махнув по полстакана спирта в приёмной местной больнички. Отец и эскулап Полуянов.

В доверительной беседе доктор предупредил, что организм мамы, ослабленный бесконечными абортами (О контрацепции они все, что ли, ничего не знали?), больше не выдержит. Ей надо рожать.

Родители вернулись к бабушке в Родники, где наша героиня и появилась на свет. К слову сказать, из роддома её принесли не в пелёнках, а в платье в цветочек.

По рассказам, роль няньки выполнял отец: вставал по ночам, укачивал на руках, помогал молодой мамаше сцеживать грудь, делал компрессы из листов капусты. Тащил на себе хозяйство и работу…

Уже будучи в конфликте с семьёй, Алиса спросит у матери: «Родная ли я дочь?». Мама ответила, что да, родная, но рожать она не хотела.

– Жизни безразлично, сколько там нас таких, выпавших из гнезда птенцов, неловко волокущих за собой по земле сломанное крыло. Кому-то не повезёт, кто-то приспособится жить на земле, единицы вернутся в небо? – Всё так, – невольное размышление заставило тихонько вздохнуть.

Первой малышка запомнила не маму, а старшую сестру Луизу (по-домашнему просто Лиза). Увлечённая романтическими приключениями Майн Рида и Фенимора Купера, мать двум дочерям дала экзотические в то время имена. Сыновей назвал отец. Георгия и Алексея дома звали Юрой и Лёхой.

Есть фото, на котором Лиза, перевязанная крест-накрест шерстяным платком, в пальто и больших, ещё не обмятых валенках, держит на руках младшую сестру, Алю. Этакий икс в квадрате. Самой Лизе около десяти лет. Бог знает, зачем она возила грудного ребёнка из родительского дома к бабушке.

Дома были в разных районах. Часть пути приходилось нести тяжёлый свёрток на руках. Руки так замерзали и уставали, что она думала положить сестру в сугроб, чтобы их согреть, но ни разу так не поступила – из последних сил тащила дальше, до остановки. В дребезжащем «пазике» гордая садилась на переднее сиденье, лицом к пассажирам.

– Ген геройства и жертвенности, сформированный защитниками родины, унаследовала львиная доля поствоенного поколения страны. Но если первым он помог победить, то вторым добавил хлопот.

Лиза постоянно кого-нибудь спасала – то братьев, когда те оказывались в ситуации, не совместимой с жизнью, то своего гражданского мужа-пьяницу, то престарелую мать. Нянчилась с великовозрастной единственной дочерью, которой посвятила жизнь без остатка.

Сегодня сёстры поддерживают слабый костерок отношений (то ли в силу родства, то ли вопреки – не понять), но идут каждая своей дорогой. В этом нет их вины, поскольку жили вдали друг от друга, в параллельных мирах.

Старшая – в реальном, статичном мире. Где есть родственники, друзья, рабочий коллектив, общие интересы, карьера – бесконечные ходы и комбинации отношений для создания материального благополучия.

Младшая (слишком долго!) – в состоянии иллюзорной внутренней пустоты под дамокловым мечом страха небытия. В мире, где вечный бой и покой только снится. Каждый кусочек отвоёванной самости с победным кличем она приносила в свою душу, пока та не окрепла…

Как бы то ни было, опыт заботы и милосердия Алиса получила от сестры. Лиза и осталась для неё архетипом родства.

Первое отчётливое воспоминание о себе связано у Али с качелями. Шёл третий летний год её рождения. Их соорудили в просторном бабушкином дворе между двух старых берёз. Деревья казались очень высокими, а небо над верхушками и вовсе бездонным, когда девочка, задирая голову, взлетала, не видя земли.

На ней надета чёрная вискозная комбинация, перешитая из большой маминой, с тоненькими бретельками, точь-в-точь как на взрослой, и вишнёвого цвета юбочка.

Вот качели падают, юбочка развевается, открывая ветру и солнечным пятнам тоненькие ножки с плотно сдвинутыми коленками, сердце стрекочет, как кузнечик, и всё внутри обмирает от восторга.

Качели очерчивали условный круг, но пробуждали чувство полёта, даря восхитительное предвкушение иной жизни.

Воспоминание уносит её в тот же двор, но годом позже. В тёплый вечер, в час, когда почти смерклось и из открытого окна тянет запахом углей из самовара.

В час вечернего чая кирпичного цвета в тонком стакане и малинового домашнего варенья. Тогда воздух начинают бомбардировать майские жуки. И сердце также обмирает, когда в неплотно сжатом кулачке шебуршит жёсткими крыльями пойманный жук. Малышка бежит к свету от окна, чтобы через щёлку между пальцами разглядеть внутри усики – самочка там или самец?..

И теперь помнит каждое бесконечное лето.

С тайными походами за бабушкиной малиной и следы «гвоздиков» миниатюрных лодочек невестки Зины на рыхлой земле. Лодочки надевались, чтобы их с двоюродным братом Колей не заподозрили в краже.

Помнит сосущее под ложечкой чувство голода и первые зелёные яблоки, которые рисковали быть съеденными, будучи завязью. Но было в саду старое развесистое дерево и на котором уже в июле вызревали мелкие сладкие плоды.

– Боже мой! – она помнит до сих пор их вкус и аромат.

Теми яблоками дети набивали тощие животы.

Помнит жестяные противни с вяленными на солнце коричневыми полукружьями. Их предпоследнее пристанище – огромный чемодан на полатях русской печи.

На печи малышня пряталась от скорой на руку бабушки и придумывала незатейливые игры. Здесь Колька, одержимый футболом, на мнимом поле из белого альбомного листа, спичками выкладывал расстановку футболистов… Мог бесконечно рассказывать про игру и игроков…

                                      * * *

Бабушка Анна, по материнской линии, в молодости была настоящая красавица.

Вид старинных фотографий в картонных овалах на стене Лизиной квартиры в разные времена вызывал у Алисы разные чувства: от полного равнодушия до трепета.

На одной – молодая женщина в полушубке. С восточным разрезом глаз, высокими азиатскими скулами, породистым носом и полными губами. Чёрные волосы разделены прямым пробором. Через плечи на грудь перекинуты две толстые косы ниже пояса.

Происхождение имела купеческое. Прадед Фрол владел небольшой фабричкой. Отличался строгим нравом и носил редкую фамилию.

Постриженной под одну гребёнку нации доступ к информации, вносящей хаос индивидуализма в стройные ряды строителей светлого будущего, был закрыт.

Однако под напором грунтовых вод застывшая глыба догмы стала давать трещины, и накануне глобальной перестройки масс-медиа по заданию руководства страны выпускали проекты, консолидирующие национальное самосознание трудящихся…

Алиса несколько минут сидела, оглушённая фразой монаха из советского сериала «Россия молодая» о том, что издревле из варяг в греки ходили русские лодьи и скеди.

Слово «скеди» упоминается в летописи «Повесть временных лет», в переводе с греческого означает корабль. А у её фамилии, без сомнения, очень глубокие и крепкие корни.

Прадед мог позволить себе «прикупить» букву к фамилии для благозвучности. И стал Скедин.

Спустя полтора века, отправившись на поиск своей идентичности, наша героиня обнаружила этот факт, ректифицировала истину и заложила в основание своего берега.

– Жизни всё равно, как ты падаешь, но не всё равно, как поднимаешься.

Анна была верующей. В узкую комнату хозяйки, с домотканой дорожкой, железной высокой кроватью с металлическими шарами, пахнущими медью, кружевным подзором и домашним иконостасом под потолком проникнуть можно было только тайком. Или случайно увидеть ту, отбивающую поклоны, в незакрытом проёме двери.

Строгая и деловитая, женщина одна поднимала троих детей в голодные военные годы. Муж-пьяница, со слов родственников, продавал вещи из дома до сапог с себя. На подмётках писал мелом цену, и, пока дрых в траве у обочины, сапоги продавались.

Поэтому же легко мог быть замешан в пьяных дебошах с политической отдушкой. Не случайно однажды его забрал чёрный воронок. Так больше о нём никогда никто ничего и не услышал.

– Какого цвета душа у человека, узнаёшь по его самым простым поступкам.

Бабушка Анна в свою душу никого не пускала. И никогда не навязывала внукам свою веру и свои взгляды.

Видно, потому Алисе запомнилась иная картинка. Как стоят они с Колей на коленях под иконой на Зининой половине дома. Бабушкина невестка рядом на ногах – чтобы выглядеть выше и строже. Тётка что-то шепчет, закрыв глаза. Дети крестятся, а боковым зрением ошеломлённой племяннице видны свисающий со стола край скатерти и расстёгнутая ширинка, оголившая плоть развалившегося на венском стуле, пьяного в драбадан Колькиного отца, чья хмельная никчёмная жизнь, как и жизнь его безобидного велосипеда бесславно закончились под колёсами случайного грузовика.