Ирина Габба
Исповедь психолога
Введение
Мы сидели в ее кабинете. Кабинете психолога. Признаться, я никогда не была у нее на приеме. Не довелось. Максимум, что я могла сделать – почитать статьи или посмотреть видеоролики психологов, поднимаемые темы которых волновали меня в тот или иной период жизни. Поэтому сидеть лицом к лицу со специалистом было волнительно, непривычно и даже странно. А странно потому, что не я открывалась психологу, рассказывая сокровенное, а она – мне. Чтобы максимально сблизиться и убрать неловкость, мы сразу же перешли на ты. И расположились за обычным столом, который тут же заполнили кружками со свежезаваренным чаем, белым шоколадом и кексом с орехами и изюмом. Занимать диван и кресло, предназначенные для консультаций, мы не стали, дабы лишить момент всякого официоза и практицизма.
Познакомившись, мы быстро нашли общие темы – многодетные мамочки, одинаково переживающие за своих детей и их подростковые изменения, сопровождающиеся не только позитивными моментами. Разговаривая на отвлеченные темы и попивая чай, мы сами не заметили, как почти вплотную приблизились к причине нашей встречи – ее исповеди. Исповеди о том, что произошло с ней в детстве, и как это отразилось на ее юности и взрослой жизни. Прекрасно понимая, что речь пойдет о сексуализированном насилии, которое ляжет в основу новой повести, я без стеснения спросила:
– Почему в последние годы используется именно этот термин – «сексуализированное» насилие, а не «сексуальное»?
– Потому что «сексуальное» связано с сексом, с сексуальным удовлетворением, то есть с чем-то приятным. И говорить «сексуальное насилие», значит, это самое насилие приукрашивать и романтизировать.
– Не до конца понимаю, как можно его романтизировать этим словом? – призналась я.
– Просто. Мотив насильника превращается в обычное удовлетворение его потребностей. И если насилие «сексуальное», то довольно просто обвинить в этом жертву – соблазнила, сама захотела, спровоцировала. Сексуальзированное же насилие показывает реальный мотив преступника – подавить жертву, утвердить свою власть, иметь контроль.
– Согласна с тобой, так и есть, – кивнула я. – «Сексуализированное насилие» и звучит как-то по-другому.
– Да, поэтому специалисты по работе с насилием намеренно вытеснили термин «сексуальное», чтобы сконцентрировать внимание не на сексе, а на причиненном жертве физическом и психологическом ущербе, – объяснила она.
– Как я понимаю, этот термин используется не только для описания насильственного полового контакта с проникновением, верно?
– Да, под сексуализированным понимаются разные формы насилия: принуждение ребенка к мастурбации и манипуляции с половыми органами в присутствии взрослого, ощупывание гениталий ребенка, принуждение к проституции, тайное прикосновение, ощупывание, целование интимных частей тела ребенка, рассматривание его половых органов, – перечислила мне собеседница.
– Еще есть такое понятие как эксгибиционизм. Его тоже можно отнести к сексуализированному насилию? – спросила я, резко вспомнив, как однажды под окнами учебного заведения мы с одногруппницами заметили мужчину, который демонстрировал нам свои половой орган.
– Да, такое поведение, несомненно, в том же списке. Скажу даже больше, часто эксгибиционизм является психическим признаком жертвы сексуализированного насилия. Так круг и замыкается.
– А какие психические признаки были у тебя?
– Ну точно не эксгибиционизм, – улыбнулась она. – Меня преследовали страхи и ночные кошмары, я часто пребывала в депрессии без возможности радоваться обычным вещам, стремилась полностью закрыть свое тело и испытывала огромнейший стыд.
– Стыд? За что? – не поняла я.
– За то, что меня увидели голой, – призналась она, опустив глаза. – Тем летом я перестала быть ребенком – он украл мое детство.
Глава 1.
На поле, за речкой
«Тайна человеческой души заключена в драмах детства. Докопайтесь до этих драм и исцеление придет». (Зигмунд Фрейд)
– Тебе было семь лет, когда это случилось? – спросила я, после того, как она начала рассказ о последнем лете перед школой.
– Да. Но назвать свое детство несчастным я не решусь. Ни до это события, ни после него. Оно было как у всех. Обычная татарская деревушка, простенький домик с большой печкой посередине, полный двор скотины…
Но было место, где маленькая Элиза могла спрятаться и поговорить с крошечными черными головастиками, живущими в пруду, который был во дворе. Справа от дома, там, где росла ива. Пруд был прозрачным, и девочка отчетливо видела эти икринки. Сначала они были как черные точки, приклеенные к стеблям камыша. Потом у них появлялись хвостики, и мальки покидали растение. Плавали быстро, как будто играли друг с другом в догонялки. Затем у ее «друзей» вырастали передние и задние лапки, а хвостики со временем пропадали. Так они превращались в маленьких лягушат, ярких и звонких. Каждое утро они как будто ждали Элизу. Стоило ей только подойти, как крошечные квакуши хором начинали приветствовать добрую маленькую соседку. Ей было пять, когда она впервые обнаружила их. Они не боялись и не прятались. Девочка могла спокойно касаться почти домашних питомцев и даже брала на руки. Лягушата буквально вырастали на ее глазах, и часто она относилась к ним как мать к детям. Спрашивала, все ли у них хорошо, не обижают ли они друг друга, не пугают ли их дожди.
Когда лягушата вырастали и становились взрослыми, половина из них покидала пруд. От этого Элизе всегда становилось грустно. Приходит, а их меньше. Приходит снова, еще меньше. Но брат не давал сестренке грустить. Аяз был старше на пять лет и всегда охотно возился с ней. Его никто не просил нянчиться – он сам придумывал для нее развлечения, будучи озорным и активным мальчиком. Как-то раз брат позвал ее в школьный огород, чтобы украсть морковку. Да-да, морковку! Которой было много и на родительских грядках. Но, как говорится, чужая вкуснее. Поэтому они быстро проникли на территорию школы и нарвали столько оранжевых спелых овощей, что не знали, как их унести. «Снимай колготки! – сказал брат, после того, как в его голову пришла гениальная идея. Заговорщики запихали овощи в них и потащили домой. С наворованным добром старались передвигаться по деревне так, чтобы их никто не увидел. Когда воришки прошмыгнули в свой двор, перед ними встала дилемма – куда спрятать столько морковки, чтобы не попало от родителей. И кроме того, как вывалить ее за баню, в их головы ничего не пришло. Небольшое деревянное сооружение как раз находилось рядом с ивой и прудом, и туда взрослые никогда не заглядывали. Колготки, которые на какое-то время превратились в овощную котомку, замарались и растянулись. Поэтому Элиза не стала их надевать, а закинула в предбанник, в кучу другой грязной одежды. Мама долго разглядывала их, когда принялась за стирку. И никак не могла понять, что же ее дочь с ними сотворила.
Аяз ничего не делал без моральной поддержки своей сестренки. Если чинил велосипед, она была рядом. Когда кормил уток, она снова поблизости. Читал то, что задали на лето, девочка тут как тут. Благодаря ему в свои пять Элиза уже знала все буквы и цифры. Папа очень гордился ею. И повторял, что это не заслуга брата, а ее собственная. Это она такая умная и смышленая. Мама не соглашалась с ним, но и не спорила. Она вышла замуж за этого мужчину, уже имея сына, и часто, совсем того не желая, оказывалась между супругом и ребенком, как между двух огней. Отец был строгим. Очень. Особенно к пасынку. Если свою дочь он лелеял и берег, то Аяза часто ругал и бил. Попадало мальчику сильно. Но довести пасынка до слез было сложно. Он будто назло терпел все, стиснув зубы, и старался не плакать. Порой именно это качество и вызывало у мужчины бешенство и злость. И чем больше он наказывал упертого мальчишку, тем больше Аяз чудил. Пасынок всегда был непоседливым и очень активным. А запреты и строгие правила раззадоривали его еще больше. Маме хотелось, чтобы у сына был пример отца, мужчины, кормильца. А получилось многолетнее сопротивление, остановить которое было невозможно – сын все равно хулиганил, а муж мог остановить его проказы лишь на время, применив силу.
Попадало Аязу всем, чем угодно – шнуром, розгой, ботинком… В такие моменты девочке всегда становилось страшно. Она убегала в спальню, запрыгивала на кровать и забивалась в угол. Часто шептала: «Лучше заплачь, лучше заплачь». И с первым же пронзительным криком брата, его отчим останавливался. А если добиться слезы не удавалось, а отец продолжал бить и бить, на помощь к сыну прибегала мама, чье сердце просто не выдерживало такого. Ей было неимоверно жаль свою кровинушку. И тогда начинался настоящий хаос, в котором часто попадало и ей самой за то, что «бесцеремонно» прервала «воспитательный процесс». Элизе всегда хотелось выбежать и защитить маму и брата, но она боялась. Только когда отец в ярости покидал дом, со злостью швырнув об стенку очередное орудие наказания, она тихонько выглядывала из спальни. Картина была привычной – заплаканная мама успокаивала своего захлебывающегося от слез ребенка. «Сынок, сынок, не плачь, – повторяла она, обнимая его. – Где болит»? Аяз не мог говорить, а только пальцем показывал на покрасневшие места. Их мать сначала гладила, а потом чем-то мазала.
