Ирина Фуллер – Последняя из рода Мун: Семь свистунов. Неистовый гон (страница 17)
– Почему она не уехала к тебе, в Альбу? Почему осталась здесь?
– Потому что я не позволил ей. Здесь она благоустроена, живет в достатке. Мое жалованье дает возможность содержать довольно скромное жилье лишь с одним слугой и кухаркой. Ковин обычно не докучает матери, она вольна делать почти все, что хочет. Я захаживаю не часто, вижусь с ней в отсутствие Ковина, так что всех все устраивает.
Элейн недоуменно покачала головой.
– Послушай, – он чуть приблизился к ней, – я не хочу оправдываться по поводу того, как мы тут живем и почему я считаю, что маме лучше в Нортастере, а не в Альбе. Но поскольку сейчас Ковин вел себя по отношению к тебе довольно грубо…
– Да плевать на его грубость! – сердито воскликнула Элейн, отступая назад.
– …И причинил много боли в прошлом, то считаю нужным объясниться, – завершил Оддин.
– В прошлом?! Да у меня до сих пор в душе дыра размером со всю Кападонию. И ничто никогда не сможет заполнить эту пустоту, понимаешь? – Элейн отчаянно крутанулась и уставилась в окно, обняв себя. – И вот он разгуливает здесь, живет в роскоши, отдает приказы, куда мне идти и что делать. А вы, зная, что он натворил, просто садитесь и завтракаете. Небо! Какими бездушными варварами надо быть, чтобы не понимать, насколько… насколько бесчеловечно это все выглядит!
Оддин немного помолчал, затем подошел к ней и положил руку на плечо.
– Прости, я не подумал, как ты воспримешь это. Мы с матерью просто нашли способ жить с Ковином: стараемся не привлекать его внимание и делать вид, что ничего не происходит.
Элейн повернулась к Оддину. Тот выглядел несчастным и немного растерянным.
– Но так же нельзя… – прошептала она.
– А что ты предлагаешь?
– Нужно было давно убить его, – прорычала Элейн.
– И это сделает меня или, святые небеса, мою мать лучше, чем он? Я убиваю только в целях защиты от прямой угрозы жизни или здоровью. Во всех остальных случаях я
– Вот и Ковина туда нужно отправить!
– Просто потому, что ты так сказала?! Правосудию требуется немного больше, чем слова, чтобы наказать преступника.
– Поэтому я и предлагаю поймать его сейчас, когда он попытается убить Магистра!
– Как легко ты допускаешь возможные жертвы ради «благого дела». – Голос Оддина звучал ровно: он не обвинял, не читал нотаций, а лишь подмечал факт.
Элейн схватилась за голову. Ей не нравилось, как он сеял зерна сомнения в ее сердце. Душа рвалась на части от жажды мести и нежелания творить зло. Ей необходимо было принять какое-то решение, чтобы не метаться между противоположными стремлениями.
– Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, но Ковина нужно остановить. Он – чума, которая постепенно разносится по городу.
– Элейн… – Оддин сжал ее плечи, пытаясь привести в чувства. – Я предупрежу Магистра, чтобы он был внимателен и осторожен. Но сомневаюсь, что сумею доказать, что Ковин
– Это все так несправедливо, – покачала головой Элейн.
– Я согласен. Но есть вещи, на которые мы не можем повлиять.
Она не хотела в это верить. Встретив Оддина, решив убить его, уехав из Лимеса, она наконец почувствовала, что управляет своей жизнью. Но ее пытались убедить, что это не так.
– Однако, – продолжил он, – каждый из нас способен изменить что-то вокруг себя: помочь больному или нуждающемуся, покормить голодного ребенка, поймать преступника. – На последних словах Оддин похлопал себя по металлическому жетону на груди, который Элейн до сих пор не замечала.
На жетоне был изображен орел, поймавший мышь, такой же, как на седле Ветра, – символ полиции Мидленда.
Элейн глубоко вздохнула:
– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но знай: я не успокоюсь, пока убийцы моей семьи не будут наказаны. А теперь отпусти меня.
Оддин устало, даже разочарованно, убрал руки. Вероятно, думал, что проникновенные речи поубавят ее решимость. Но правда заключалась в том, что ему было о ком заботиться, у него была хоть и очень бестолковая, но семья. У Элейн не было никого. И если она и могла «изменить что-то вокруг себя», то это было избавление от гнили в виде Ковина Торэма. А затем и от Донуна, который отдал Ковину приказ. И да поможет ей Солнце!
Прежде чем покинуть дом Торэмов, Элейн подошла к хозяйке. Та отдавала распоряжения прислуге по поводу посуды, но, заметив гостью, велела всем уйти.
– Дитя мое, я знаю, тебе трудно понять, но Ковин – мой сын, – сказала она, взяв Элейн за плечи.
Та покосилась на руки госпожи Торэм – что это у них была за привычка: чуть что – хватать. Чтобы собеседник не убежал или что?
– Я не думаю, что могу как-то еще остановить тебя, кроме как попросить: пощади его. Не уподобляйся ему.
Элейн раздраженно закатила глаза. Сколько можно было давить на одно и то же? Сначала Оддин, теперь она…
– Это пустой разговор.
Та сжала плечи Элейн чуть сильнее.
– Знай, что, если с ним что-то случится по твоей вине, я расскажу полиции, что ты угрожала ему расправой. Мое слово против твоего…
Госпожа Торэм казалась очень взволнованной, но сердце Элейн это ничуть не тронуло.
– Ваш сын лишил меня всего, ради чего я хотела бы жить. Мне нечего терять, и, если меня повесят из-за Ковина, даже с петлей на шее я буду улыбаться, зная, что избавила мир от этого монстра.
Склонившись к Элейн совсем близко, так, что было видно и мелкие морщинки на висках, и появившиеся в глазах слезы, госпожа Торэм, что было сил сжимая плечи девушки, прошептала:
– Тогда сделай это.
В комнату вошел Оддин, его мать тут же отпустила Элейн и подошла к нему, с нежностью поправляя полицейский мундир на широкой груди.
Элейн, опешив, смотрела женщине вслед, пытаясь понять, не показалось ли ей. Только что госпожа Торэм благословила ее?!
Что ж, решение держаться Оддина было правильным: она рассказала ему о планах Ковина, что должно было предотвратить убийство. Душа ее не трепетала при этой мысли, но разум подсказывал, что оно к лучшему.
Кроме того, она выспалась, сытно позавтракала, получила новое чистое платье. Расстались они с Торэмами в добрых отношениях, и, кто знает, возможно, однажды это знакомство окажется полезным.
Но теперь пришла пора прощаться. Вот только Элейн совершенно не представляла, что делать дальше. Как избавиться от мормэра?
Выйдя из дома, она оказалась на шумной улице. Вздохнув, запустила руку в кармашек с колодой и достала случайную карту.
Глава седьмая,
в которой Элейн снова становится прачкой
Сперва изображение шокировало Элейн: было в нем что-то кровожадное, зловещее. Она никогда не испытывала любви к мясникам, и картинка показалась ей совсем неприятной: воображение тут же дорисовало историю, в которой эти котлеты делали из Ковина. Элейн содрогнулась. Нет, конечно, такого она не желала даже ему.
Смысл, который она сама же вложила в карту – «с Ковином жестоко разделались», – не вызывал в душе ликования. Оддин прав, Элейн не была монстром, способным радоваться чужой боли.
Тогда она взглянула на мясников иначе. Что, если воспринять их не буквально? Пускай это будет значить «избавиться от Ковина», но не убив, а просто «разобрав на кусочки», лишив всего, что дорого, уничтожив по частям.
Такая трактовка пришлась Элейн по вкусу. Оддин защитит Магистра Света, а она в это время получше узнает мормэра Нортастера и выяснит, как ему навредить.
Она еще раз взглянула на карту, и новая мысль посетила ее. Стоило найти работу в этом городе, чтобы обеспечить себя деньгами и жильем! Но не любую работу – Элейн требовалось место, связанное с Ковином.
Воодушевленная, она, возможно, впервые с тех пор, как встретила Оддина в Лимесе, искренне улыбнулась.
Первое, что поняла Элейн после нескольких попыток расспросить местных о чем-либо: нужно спрятать волосы. На рыжие кудри смотрели едва ли не с большим отвращением, чем на «прокаженное лицо», когда она обмазывалась кашей во время путешествия. Рыжие волосы – значит кападонец. А кападонцев тут не жаловали.
Побродив по ближайшим улочкам, Элейн вернулась к дому Торэмов. Не думала она, что вернется так быстро, и вот – снова знакомая дверь с глицинией. Оддин уже уехал, но хозяйка была у себя.
– Помогите мне покрасить волосы, – выдохнула Элейн.
Госпожа Торэм внимательно посмотрела на прическу гостьи и молча кивнула. Уже через четверть часа две служанки обмазывали кудри Элейн смесью, которую сделали из нескольких порошков. Хозяйка сидела рядом, молча наблюдая за процедурой.