Ирина Енц – Переступая порог. Третья книга из цикла «Шепот богов» (страница 13)

Авдей покрутил головой, словно искал кого-то глазами. А потом пробурчал себе под нос:

– Вот пострел! Опять с пацанами куда-то унесло! – И, уже обращаясь к нам, пожаловался. – Алекся уже совсем большой вырос. Никакого сладу с ним не стало! Не справляюсь я с ним… Старый уже стал… А теперь вот, без Николая совсем от рук отобьется, пострел! – И, повздыхав немного, с сожалением добавил. – Да, детки… Года летят, не успеваю следить…

Божедар горячо принялся его убеждать, что, мол, и не старый он совсем, и что крепок еще. В общем, о-го-го, чего сможет. Старик грустно улыбнулся в бороду и, покивав головой, махнул безнадежно рукой. Мол, чего уж там… Когда все песни с припевом были спеты, я приступила к основному делу, ради чего мы к нему пожаловали. Протянула ему корзинку с гостинцами, выслушала благодарность и приглашение в дом. Все верно, на улице о серьезном не говорят. О серьезном – это за самоваром. Божедар вызвался разогреть самовар и кинулся колоть мелкую щепу для разжога. Дед Авдей чая из электрических приборов не признавал вовсе. А я пока начала накрывать на стол. Благо, что варенье и прочую снедь к чаю мы принесли с собой.

Выпив по кружке чая, как полагается, я приступила к старику с расспросами.

– Ну, все, дед… Все положенные китайские приседания выполнили, теперь пора и к делу. Корнил сказал, что ты нам можешь рассказать кое-что про Сапен-гору. Кажется, время пришло. Опять Кощеи лезут изо всех щелей. И допустить их вторжения в наши святыни мы не можем. Расскажи, как в прошлый раз удалось закрыть входы в гору.

Авдей посмотрел на меня тяжело, потом перевел взгляд на Божедара. Заговорил тихо, монотонно, словно легенду из Калевалы рассказывал.

– Не думал я, что придется мне это вспоминать. Я потом долго еще после того случая во сне с криком просыпался. Хотя… Повидать пришлось и без того всяких страстей. Сами понимаете, война. Кровь, смерть, горе, слезы – и ничего более. Но тот раз… в общем, в тот раз я понял и запомнил на всю оставшуюся жизнь, что такое есть наш Род. Самую его суть, основу, так сказать. А Род – это когда тебе не жалко самое дорогое, жизнь, отдать за сородичей своих, за землю свою, чтобы только не терзали ее всякие там… гады. – Он хотел сказать более крепкое словцо, но, глянув на меня, передумал. – Не зря говорят умные люди, что во многой мудрости – многия печали.

Он еще немного покряхтел и поохал, сетуя на тему «ноныча не то, что давеча». Я прекрасно понимала, что он пытается оттянуть тот момент, когда придется все вспомнить, и не торопила старика. Пускай приведет свои чувства и мысли в порядок. Дед налил себе еще чашку чая, и, видя, что мы с Божедаром не сводим с него внимательных взглядов, наконец начал говорить. Про то, как познакомился с Василием, который потом оказался Крутояром, как встретился впервые с Корнилом и с Великой по имени Лада. Тут я не выдержала и перебила старика.

– А что ж ты, черт старый, перед нами комедию ломал, когда мы Корнила в лесу встретили? Вроде как, ты его в первый раз в жизни видишь?

Дед Авдей скорчил виноватую рожицу и забормотал:

– А как же, Вереюшка… Ты вон теперь сама Великой стала. Понимать должна, что в секрете такое держать потребно…

Я только рукой махнула. Ладно, мол, чего уж теперь-то, рассказывай дальше. Авдей откашлялся, покосился виновато на нас еще раз и продолжил:

– Ну, в общем, притаился я за той кучей…

В эсэсовской форме было двое, а двое были в штатском. Один, в простой одежде, щуплый, по повадкам и одежде было понятно, что финн, скорее всего переводчик. А вот другой, важный такой при костюме и галстуке, на пальце перстень крупный блестит. Сразу видно, важная птица, скорее всего, ученый. Хотя Авдейка до этого момента ученых в глаза не видывал, но почему-то решил так. С эсэсовцами держал себя свободно, даже можно сказать, по-начальственному, а переводчик за ними семенил, кепчонку свою в руках мял, без конца кланялся и что-то быстро и тихо тараторил. Авдейке с его места слышно не было, что он ему там докладывал.

Не доходя до спокойно стоящих под дулами автоматов мужчины и женщины, группа остановилась. На несколько минут повисло молчание. Даже собаки стали меньше гавкать. Фашисты разглядывали с интересом наших. Лада стояла выпрямившись, с невозмутимым лицом. А вот Василий был напряжен. Парнишка это даже отсюда заметил. Плотно сжатые челюсти, недобрый прищур и руки, заложенные за ремень, крепко его сжимавшие. Немцы разглядывали стоявших перед ними людей внимательно, с нескрываемым интересом. Так дети смотрят на крокодилов, впервые увидев их в зоопарке. Нет, конечно, они о них слыхали и даже сказки читали с картинками, где эти самые крокодилы нарисованы весьма живописно, но вот вживую, так сказать, видели впервые. Фрицы, наверное, ждали, что пришедшие заговорят первыми, но наши молчали и тоже разглядывали этих «нелюдей» спокойно, без особого интереса. И даже с какой-то жалостью. Авдейка подумал, что так рыбак смотрит на карасей, вытягивая их удочкой из воды. Жалко, конечно, но все равно рыбак знал, что караси попадут или на сковороду, или в котел. Взгляды наших фашистам не понравились, и потому они стали хмуриться. Один так даже начал постукивать себя по голени сапога какой-то палочкой, которую держал в руках. Первым заговорил «ученый» (хотя он, может быть, сроду ученым не был, но Авдейке так было проще его называть). К удивлению парнишки, заговорил на ломаном русском языке.

– Вы – не финны, хоть мне и доложили, что говорите по-фински. Не тот тип лица. Я Ральф Хоне. Вы хотели меня видеть, зачем?

К удивлению Авдейки, первой заговорила Лада. Голос у нее был спокойным и звонким. Парню хорошо было слышно каждое ее слово.

– Ты пришел к этой горе, чтобы разгадать загадку наших предков, сейды. Найти способ извлекать из них энергию, чтобы использовать в своих целях. Мы пришли помочь тебе. А взамен просим не разорять этот край. Эти камни стоят здесь не один десяток тысяч лет. И будет жалко, если вы начнете их уничтожать.

Эсэсовцы наклонили головы на бок, словно ученые болонки, слушали переводчика. Судя по всему, этот щуплый не только по-фински говорил, но и неплохо знал русский. Хоне смотрел на Ладу задумчиво и недоверчиво. На его сытом, холеном лице словно крупными буквами было написано: «Странные эти русские». Это длилось несколько минут. По-видимому, он размышлял над словами женщины. Эсэсовцы, выслушав перевод, удивленно взирали на «странных русских», негромко переговариваясь между собой. Наконец Ральф Хоне заговорил.

– Это весьма неожиданно… Я слышал о таких, как ты. Говорят, вы не приемлете хитрости и уловок. Это правда? – И наклонил голову на бок, будто ученый грач, с интересом ожидая ответа.

Лада посмотрела на него пристально, а затем ответила с легкой усмешкой:

– Мы не приемлем лжи и кривды…

Немец с интересом, даже с некоторым любопытством, слегка картавя, спросил:

– Что есть «кривда»? Я хорошо знаю русский, но такое слово слышу впервые…

Тут подал голос Василий. Криво усмехнувшись, пробормотал, но так, чтобы его услышали:

– Странно… Должны бы знать. Ведь вы по нему, по этому слову, живете…

Хоне посмотрел недовольно на Василия. Судя по выражению его лица, тот немцу не понравился. И он хмуро и резко бросил:

– Прикажи своему слуге не встревать!

И тут Лада всех удивила. Она звонко рассмеялась. Она смеялась так легко, так задорно и весело, словно рядом забил родник, и его вода, струясь по камням, издавала этот журчащий звон. Авдейка замер в испуге. Что сейчас будет? Ведь Лада стояла, окруженная врагами, и так беззаботно смеялась, словно молодая девчонка на деревенских посиделках. Словно это были не враги, и вовсе не автоматные дула были направлены ей прямо в грудь. Фрицы недовольно нахмурились, и тот, который помахивал какой-то палочкой в руке, что-то резко сказал, почти крикнул, и автоматчик, стоявший ближе всех к Ладе, замахнулся на нее прикладом. Но его остановил Хоне. Он тоже что-то резко сказал. Было видно, что ему не понравилось, что в его общение вмешиваются его приятели, или кем там они были для него. Между тем, не обращая ни малейшего внимания на всю эту суету, вызванную ее смехом, она в недоумении покачала головой и проговорила наставительно, словно говорила с неразумным дитём.

– У нас нет слуг! Это мой Родич. И у нас говорят тогда, когда есть, что сказать. – И сразу, посерьезнев, жестко спросила. – Так как? Ты согласен с нашими условиями? – И она еще раз повторила, словно хотела убедиться, что ее поняли правильно. – Мы тебе раскрываем секрет работы сейдов, а вы обещаете не разорять эту землю.

Хоне постоял несколько секунд, в раздумье глядя на Ладу, а потом решительно проговорил:

– Хорошо, я даю тебе слово!

Парнишка увидел, как на лица эсэсовцев выползли змеиные ухмылки. Он чуть не застонал от отчаянья и досады. Да, разве ж можно верить этим вурдалакам?! Как Лада могла?! И Василий… Тоже хорош! Открыть тайну этим гадам фашистским!! Разве их слову можно верить???!!! А женщина проговорила невозмутимо, словно и не увидела ни коварных ухмылок, ни блестящих от предвкушения быть посвященными в сокровенные тайны глаз.

– Тогда, я думаю, автоматы можно уже убрать, раз мы с вами теперь сотрудничаем? – И она слегка улыбнулась. Хоне, не отрывая взгляда от ее лица, сделал небрежный взмах рукой и что-то резкое произнес на немецком языке. Автоматчики опустили дула и сделали шаг назад. А Лада продолжила. – Я вот прямо сейчас и начну… Доводилось ли вам слышать когда-нибудь что-либо о практике под названием «Шепот богов»?