Ирина Дынина – Зло многоликое (страница 14)

Мишка такие мысли не приветствовал – горе Машкино он понимать, понимал, но говорил о том, что нужно жить дальше, радоваться, мужа любить, да о Жорке думать. Мальца, мол, мало родить, его еще нужно в люди вывести, человеком сделать.

Но мысли о Маринке не покидали голову женщины, может быть, поэтому, она с такой готовностью приняла предложение своей подруги.

Как говорится, утопающий за соломинку цепляется, вот и Машка вцепилась, хотя и сомневалась – что может совершенно посторонняя тетка знать о том, куда Маринка подевалась тем злополучным вечером?

Выйдя из автобуса, Машка сразу подругу приметила. Лариска пряталась за овощным ларьком и курила. Машка ее эту привычку вредную, не одобряла, но, Лариска – взрослая женщина, у которой своя голова на плечах имеется. Пусть курит, коли ей своего здоровья не жалко.

Мишка, как знал, что жена авантюру затеяла, позвонил. Пришлось врать о том, что в торговый центр Машка отправляется, на шоппинг, а потом, после шоппинга, до матери своей.

Мишка с тёщей не особо ладил. С чего-то Машкина мать зятя нового невзлюбила, и он это отчетливо чувствовал, обижался даже, жене выговаривать пытался, но, как-то вяло, без огонька. Мишкина мать Машку тоже в штыки приняла, знать не желала, ни невестку, ни внука, а теща, хоть и поглядывала недовольно, но во внуке души не чаяла, да и зятя всегда чаем поила, с пирогами.

– Едем? – Лариска постукивала каблуком о бордюр, словно лошадь копытом. – Или ты передумала?

– Едем. – Машка убрала телефон в сумочку. – Я такси вызвала уже.

Ехали до нужного места почти час целый. Заехали, к черту на кулички, а то и еще дальше. Деревенька, в которой нужный человек проживал, Машке сразу не глянулась – далеко, на отшибе, от главной дороги в стороне. Но сама дорога, на удивление, гладкая, хоть и грунтовка, но без ухабов и колдобин, таксист даже почти и не ругался, хотя ему и очень хотелось. Машка то по лицу водителя поняла.

– Обождете? – женщина расплатилась и взглянула на мужчину. Тот недовольно губы поджал – лицо у таксиста было широкое, щекастое, а губы тонкие-тонкие, злые. Но мужчина согласился – чего не согласиться, коли дура-баба деньги платит немалые? И чего ей в этой глухомани понадобилось?

Лариска уже ковыляла к нужному дому на своих каблуках, спотыкаясь о булыганы и проклиная рельеф местности. Она, вообще, бабенкой была шебутной, непрактичной и на подъем лёгкой. Может быть, поэтому, Машка с ней и сдружилась?

Сама Мария оделась в удобные джинсы, футболку и спортивные туфли. Кто ж в деревню наряжается, словно в кинотеатр? Ясно кто, Лариска!

– Здесь, что ли? – неожиданно Машка заробела и прижала к груди сумочку с кошельком и фотографией дочери. На той фотографии Маринка улыбалась, счастливая, солнечная. Любила Машка эту фотографию, всегда с собой её носила.

– Здесь. – Лариска резко остановилась, недоверчиво рассматривая здоровенный дом. Про такой, иначе не скажешь – изба. Настоящая изба, из кругляка, с большими окнами, резными ставнями и высоким крыльцом. У крыльца, в пыли, лежит пес кудлатый, волкодав не иначе. Зубы, как у крокодила, только, еще больше.

Лежит пёс, чешется, зубы скалит, на незнакомых женщин поглядывает. Смотрит с ожиданием – мол, чего застыли, кулемы? Проходите, давайте, ближе – не видите, что ли, что у порядочных псов, время обеда наступило? Вами и пообедаю.

Двери скрипнули и на пороге появилась она, та самая ведьма.

Кудлатый мигом чесаться перестал, сразу в росте уменьшился, клыки спрятал и в будку шмыгнул. Машке даже показалось, что он в ход в конуру специально широким задом прикрыл, дабы от хозяйки строгой спастись.

– Проходите. – ведьма улыбнулась скупо и у Машки по затылку холодные мурашки маршировать стали. Нехорошая то была улыбка, черная какая-то, недобрая.

Но, Лариске, хоть бы что – она в миг своими каблуками по ступеням загрохотала и мимо ведьмы спокойно прошла, а Машка едва назад не повернула – холодом откуда-то потянуло, могилой стылой.

– Не робей, девка. – ведьма улыбнулась еще раз, и женщина подумала, что, лучше б ей вообще рта не открывать и улыбки своей, черной, людям не показывать. Бежать хочется со всех ног, после той улыбки.

Отступать было поздно и Машка, вслед за хозяйкой, прошла в избу.

Хозяйка, кстати, ничем от обычных людей не отличалась – ни рогов у нее Машка не приметила, ни копыт раздвоенных, ни хвоста с кисточкой. Кабы не улыбка черная, так и совсем, тетка и тетка, каких много по рынку в воскресный день шмыгает. Одета просто – юбка темная, блузка, китайский ширпотреб, да платок, концами кверху подвязанный.

В доме – скамья широкая, умывальник с подогревом, да дорожка цветастая поверх линолеума брошенная. В иных квартирах городских такой аскетизм часто встречается.

– Ты, тута, пока что, посиди. – ведьма властно ткнула пальцем на скамью. – Мы с твоей подружкой покалякаем. Затем и твой черед настанет.

Машка кивнула покорно. Она и не собиралась поперек Лариски встревать. К тому ж, догадывалась она, о чем подруга с ведьмой говорить станет. Муж Ларискин, известный прохиндей, на сторону поглядывать начал, кобелировать, да на девок молодых заглядываться. А у Лариски – мать больная, да деток двое, погодков. Уйдет мужик из дому, как ей одной, со всей оравой управляться? Вот и надеялась она у ведьмы совета спросить, да на мужа-изменщика управу найти.

– Мне ж не жалко. – жалилась она Машке, дымя своей вонючей сигаретой. – Пусть кобелирует, небось, не сотрется, но, чтобы деньги все, до копеечки, в дом приносил, да и о разводе не помышлял. Я за целый день, на работе, да дома, так наломаюсь, что мне не до нежностей, но, из семьи уйти не позволю, костьми лягу.

Машка кивала, а сама кулаки стискивала – если б вот, Мишка её, так, по бабам бегать бы всхотел, то она… Нет, терпеть не стала бы – схватила б Жорку в охапку и прочь из дому убежала. Только, Мишка не такой. Ему чужие без надобности. Он ее, Машку, любовь свою синеглазую, полжизни дожидался.

Лариски долго не было, с полчаса, наверное. Вышла она из комнаты, дверью скрипнула, рот до ушей, а в руках пузырек. Видать, ведьма ей какое-то зелье продала, втридорога, а она, глупышка, схватила не торгуясь.

– Ну, Машка, – Лариска весело подмигнула подруге. – ну, я тебе скажу, дает тетка! Всю правду мне про моего охламона выдала! Вот я ему устрою! – и пальцы сжала в кулак. – В бараний рог скручу, поганца. Он у меня до мамзелей своих дорогу на веки вечные позабудет, стервец.

Машка скептически губы поджала, футболку одернула и в комнату прошла. Двери плотно затворила. Она-то, за Ларискины проблемы подслушивать и не думала, а за подруженькой водился грех любопытства. Могла Лариска ушами к дверям прилипнуть, потому, как страсть любила, все про всех знать.

– Проходи, садись, да давай сюда то, что в сумке прячешь.

Тетка, та, которая ведьма, за столом сидела, руки перед собой сложив, словно первоклассница на уроке. Глаза у ведьмы оказались черными, жгучими и недобрыми, как и улыбка. Буравила она теми глазами Машкино лицо, словно насквозь взглядом прожигала.

– Вам Лариса рассказала? – Машка робко присела на табурет, положила на колени сумочку и взглянула на ведьму в упор. – Вы и в самом деле знаете что-то или просто денег хотите? Если, второе, то не надо меня мучить. Давайте, я вам заплачу за беспокойство и уйду.

Ведьма громко рассмеялась, хлопнула по столу ладонью.

Зубы у нее были черные-черные, но ровные, крупные. Не бывает таких зубов у людей от природы, разве что, специально черной краской покрасить. Слышала Машка, что красят черным зубы женщины где-то на Востоке. Зачем, правда не знала, но на женщину Востока, ведьма совсем не походила. Обычное лицо, даже нос картошкой и разрез глаз, как у самой Машки.

– Ты, Мария, о деньгах не думай. – хитренько усмехнулась ведьма, имени которой Машка не знала. Да и своего имени она тетке на говорила. Разве что, Лариска проболталась? – Мне твои деньги без надобности. Я у тебя другое попрошу, а ты отдай, коли нужным сочтешь.

– Другое? – удивилась Машка и плечами пожала. – Но у меня нет ничего, кроме денег, да и тех, не то, чтобы много. Муж давал на карманные расходы, да, только, какие у меня расходы? Я по салонам красоты, да по ресторанам не хожу, нарядами не болею.

– Без надобности мне деньги твои. – ведьма отмахнулась от слов Машки, словно от докучливой мухи. – Душу мне отдай, живую, человеческую.

– Душу? – Машку внезапно зазнобило. Жарким, летним днем, словно в прорубь ледяную окунуло. – Мою?

– Твою, хорошо бы. – мечтательно улыбнулась ведьма и глаза подкатила. – И, сына твоего, душу, чистую, невинную, с радостью приняла бы я в уплату долга, но…

Машка, как за сына услышала, так и обмерла, а затем, с грохотом уронив табурет, вскочила, сжала кулаки.

– Но, нет… – с сожалением произнесла ведьма и махнула рукой. Под задницей у Машки вдруг снова табурет образовался, хотя с пола его никто не поднимал, да и саму женщину к этому табурету, неведомой силой придавило – захочешь встать и не сможешь, словно кто вцепился и держит. – Не отдашь ты мне ничего своего, да и не надо.

– Не надо? – Машка обрела способность говорить и прохрипела. – Денег – не надо, души – не надо? Чего ж ты хочешь, Темная?

Это слово «Темная», словно само по себе с языка слетело и очень ведьме подошло. Машка знать не знала настоящего имени ведьмы и решила звать ее так, как само подсказалось.