Ирина Булгакова – Смертник (страница 52)
– Ну и что? – она пожала плечами. – Причем здесь Зона?
– Тоже прививка. От страшной и неизлечимой болезни. Для выработки иммунитета в дальнейшем. Как младенцу. А знаешь ли ты, что крайне редко, но такое бывает – делают ребенку прививку – у него никакой иммунитет не вырабатывается, а наоборот. Он заболевает. Туберкулезом.
– Что-то не верится.
– Бывает. Так и наша земля. Еще неизвестно, как себя поведет. Или иммунитет на Зону выработает, или наоборот – заболеет. Страшно и неизлечимо. Вот я пока и вижу, растет Зона, растет.
– Интересная теория. Ну и кто, по-твоему, сделал эту прививку? Инопланетяне?
Семецкий опять повернулся и долго смотрел ей в глаза.
– В нашем полку прибыло, – невпопад сказал он и тяжело поднялся. – Пора мне.
– Подожди, – она попыталась задержать его, перегородив путь. – Что ты сказал, я не поняла?
Семецкий обошел ее и направился вверх по тропе.
Ника долго смотрела ему вслед. Он шел прямо к комариной плеши и до последнего девушка думала, что он свернет.
– Семецкий! Осторожно! – крикнула она за секунду до того, как он ступил в аномалию.
Но вечный сталкер не обратил внимания на ее крик. Раздался хлопок и его не стало.
Ника отвернулась. Она поправила мешок и пошла дальше. У нее не было желания наблюдать за последующим возрождением сталкера, так же, как и за его смертью.
Собака – огромная страшная, в холке практически доходившая Нике до пояса – некоторое время жалась к ее ногам, потом успокоилась и побежала рядом.
Когда впереди обозначились развалины деревни, означающие конец пути, Ника остановилась. Силы оставили ее. За пятеро суток, в которых по насыщенности событиями поместилась бы не одна жизнь, девушка старалась не думать о Красавчике – как он, жив ли? И вот вскоре ей предстояло убедиться, не напрасно ли был проделан трудный и долгий путь.
Асфальтовое шоссе кончилось, перечеркнутое полоской выжженной земли. Где-то вдали гнездом аиста на фоне светлого неба выделялась водонапорная башня. В жесткой траве, словно в подтверждение того, что девушка не сбилась с курса, у обочины, валялся указатель. Ника приблизилась к нему. Не поленилась счистить носком ботинка ком земли, приставший к первой букве. Название "оровая" ей не понравилось.
Девушка осторожно подходила к Боровой, ожидая от деревни, державшей Красавчика в заточении, любых неприятностей. Подтверждая невеселые мысли, собака повела себя странно. Она втянула воздух, рыкнула и села, не сводя безглазой морды с Ники.
– И правильно. – Ника остановилась в двух шагах от собаки. – Там нет ничего хорошего. Я знаю. Но идти надо. Прощай, собака.
Слепая собака задрала морду в небо и завыла.
Обойдя покосившиеся ворота, Ника вошла в деревню сквозь дыру в заборе. Пропали звуки. Под ногами шуршала галька, но звук доходил не сразу. Как будто после купания в ушах осталась вода. И ощущение накатило то же – мерзкое.
Если и имелись когда-то улочки, дома, приусадебные участки, по-хозяйски обнесенные заборами, даже школа, магазин, быть может, Дом культуры, – все перемешалось, потеряло форму и лишилось предназначения. Изуродованный, разбитый поселок городского типа. Даже смерч не смог бы произвести большего разорения. Обрушенные под углом крыши, из которых торчали жерла труб. Обожженные бревна, дулами танковых стволов торчащие из оконных проемов.
Ника шла, осторожно перешагивая через ямы, словно вчера оставленные колесами тяжелой техники, а сегодня застывшие, будто скованные первым морозцем. След ботинка четко впечатался в окаменевшую грязь.
Развалины раздвинулись, высвобождая некое подобие площади. Куда Ника и вышла, держа автомат наперевес. Ей почудился тихий шепот слева, и она обернулась, в последний момент удержав палец на спусковом крючке – в оконном проеме никого не было. Она двинулась дальше, оставаясь под прикрытием стены дома.
Эта стена ее и подвела.
Вдруг у самого уха раздался хриплый человеческий голос, как на старой заезженной пластинке.
– Я возвращаю ваш портрет.
Ника вздрогнула и отскочила. Стены уцелевших домов взорвались человеческими голосами.
– …мы пройдем, Кабан, мы пройдем!!
– …сука! Левее надо было…
-. ..врагу не сдается наш гордый…
– …и не куда-нибудь, а в глаз…
– …вляпался… вот вляпался.
– …только не это б…, только не это!
– …четыре тру-у-па возле та-а-нка!
– …врешь, п…, не возьмешь!
– Прощай, собака.
Оглушенная стояла Ника посреди площади. Автомат в руках дрожал. Вокруг орали, хрипели, выли, ругались матом разные голоса. Звенели, кружились, затягивали. Последний возглас, в котором Ника узнала свой голос, окончательно лишил ее мужества.
– Ну! – всхлипнула она. – Чего ты ждешь, падаль?
Она озиралась по сторонам, не зная, чего ей ждать от этой аномалии. Может, следовало бежать без оглядки, может наоборот, затаиться. Внутри все сжалось от страха. Сердце так сильно билось в груди, что болела грудная клетка.
– Забавно, – заговорила вдруг темнота, запрятанная в погребенном под крышей углу. – Последним, кого я увижу, будет контролер.
– Ну, – тихо сказала она в темноту. – Выходи, контролер. Поговорим как мужик с мужиком.
– Еще пара минут и разговаривать мы не сможем, – голосом Грека пообещало треснувшее наполовину окно. – Это конец, Очкарик.
– Хрен тебе, конец, – Ника повернулась на голос. – Выходи, сука.
– Бесполезно. Это конец, Очкарик, – скрипнула сорванная с петель дверь.
– Я знаю… я знаю – тебя можно убить, тварь.
– Подойти сзади… и к настоящему, не миражу и выстрелить в затылок, – посоветовало обгоревшее бревно, торчавшее из окна.
– Найдем мы твой затылок, не переживай. – Страх, долгое время сжимавший внутренности в тугой узел, вдруг кончился. За гранью немыслимого ужаса вдруг обнаружилась пустота.
– Ты видишь не своими глазами, короче…
– Да знаю я, чем вижу! Катись сюда, тварь. Тащи свою уродливую башку.
– Не трать патроны, Очкарик. Нам его не убить.
– Еще посмотрим… сука.
– Прощай, собака.
Неизвестно, кому предназначалось последнее обращение, но именно слепую собаку Ника и увидела. Прямо на нее, оскалив клыки, то и дело припадая к земле, крадучись, шла собака. Ее собака. Из пасти капала слюна. Пленки, закрывавшие глаза, побелели, и Нике вдруг показалось, что за ними угадываются черные зрачки. Собака шла на нее. И сомнений не осталось – она шла нападать, рвать зубами, вгрызаться в горло.
– Гад ты, контролер, – голос Ники дрогнул. – Каков гад. Это моя собака.
– Прощай, собака.
– Это моя собака, – сквозь зубы повторила она. Внутри закипала ярость. – Это моя собака и я ее тебе не отдам.
Она шагнула навстречу собаке, отодвинув автомат в сторону.
– Единственное доброе существо на всю вашу чертову Зону, и во что ты ее превратил. Это моя собака, – прошипела она. – Иди к своей падали. С ними у тебя лучше получается.
Она опять сделала шаг. Все вокруг перестало существовать, кроме оскаленной пасти, приближающейся к ней. Ника смотрела в закрытые пленкой глаза. Пусть вся деревня несется в тартарары – ей не было до этого никакого дела. Весь мир сузился до собачьей морды. Закусив губы, белая от бешенства, она шла к собаке, бесстрашно выставив перед собой руку.
– Моя собака, моя, все, что есть у меня, – хрипела она, даваясь словами, выскакивающими из сдавленного горла. – Моя. Собака.
Непонятно, какая сила удерживала собаку от броска. Припавшая к земле, с узлами мышц, вздувшимися под кожей, с пеной, срывавшейся с клыков, собака держалась.
Девушка осторожно – боясь не нападения, наоборот – вспугнуть собаку неосторожным движением – положила руку на лысую голову.
Собака содрогнулась всем телом. Длинной нитью растянулась из пасти слюна. Выгнулась дугой спина. И вдруг тело обмякло, словно из него выдернули штырь. Собака попятилась, лапы у нее заплетались, и она боком завалилась на землю.
Деревня, лежащая в руинах, внезапно стала менять очертания. Стремительно достраивались стены. Влетали в окна стекла. Девятым валом вставали на дыбы крыши и накрывали стены домов. Мгновенно очистилась от мусора улица.
Вдруг облака разошлись, и засияло солнце. Ника ослепла от блеска.