Ирина Булгакова – Рандом (страница 42)

Его слова как катализатор, внесли диссонанс в отлаженный механизм подобия прежней жизни. Из него стали вываливаться детали, скрипеть шестеренки, сбоить система зажигания. «Петя, осторожней, не ударься», — выговаривала молодая мамаша пустой горке, молодой мужчина открывал и закрывал капот черной Тайоты, разговаривая с кем-то невидимым, чей-то юный отпрыск производил манипуляции руками и ногами — и я уже не рискнул предположить, что там складывалось в его мозгу из велосипедно-самокатного передвижения.

Открылась дверь, вытолкнула на крыльцо очередного жителя игрушечного домика — босого, раздетого пацана. И тут же Герман сорвался со своего места.

— Вовка, ёлы-ж-палы, опять…

Наш новый знакомый подскочил к ребенку, откуда-то из загашника в подъезде выудил сапоги, куртку, шапку. Мальчишка не сопротивлялся, стоял спокойно, давая надеть на себя теплые вещи. Тупо, как манекен, он вставлял руки-ноги в рукава-штаны и все время повторял: «Мам, ну, мам».

Влада отвернулась. Опустив голову, она стояла, ковыряя носком снег. Мне грустно стало за Германа. Он напоминал мне человека, пытающегося запустить бумажную модель самолета. Пыхтел, ругался. Раскручивая картонный винт, старался не замечать, как порвались и бьются на ветру бумажные крылья.

— Пойдем, а? — попросила меня Влада, ее белые пальцы давно теребили мой рукав.

— Это все, что ты собирался нам показать? — мне пришлось крикнуть, так как Герман отошел. Он неслышно ругался, нахлобучивая свалившуюся шапку на очередного игрушечного человечка. Наш знакомый вздрогнул, только сейчас вспомнив о нашем присутствии.

— Нет, что ты, — донеслось до меня. — Идите за мной.

— Макс, — нахмурилась Влада, — ты же не думаешь, что у него есть что сказать?

— Доведем до конца, раз уж мы здесь. И закроем тему.

— Каждый сходит с ума по-своему. Но он не киллер, я думаю. Просто больной чел.

— Можешь остаться здесь. Я тебе все расскажу.

— Вот уж нет. Это у меня сегодня день рождения! И я готова принимать подарки!

Она решительно меня обошла и двинулась вперед, за Германом. На этот раз у нее получилась поистине царская походка — долго ли, на расчищенном от снега асфальте? Глядя на то, как она виляет бедрами в обтянутых джинсах, мое гнусное настроение стало улучшаться.

Проводник не оглянулся ни разу. Шел себе, ссутулившись, вдоль дома, по направлению к арке, ведущей к набережной, нимало не заботясь о том, идем ли мы следом.

— Ты, правда, думаешь, что ему есть что сказать? — намеренно замедлив шаг, обернулась ко мне Влада.

Я неопределенно дернул плечом.

— Посмотрим. Недолго осталось.

— Надеюсь, — проворчала Влада.

Герман нырнул в арку, пошел дальше, благополучно достиг границы светотени и исчез. Из туннеля хлынули потоки света, растворяя его силуэт. Когда из темноты арочного свода мы шагнули на простор набережной, залитой солнцем, я ослеп.

— Боже, это что? — услышал я. Открыл слезящиеся глаза и не увидел ничего нового.

Передо мной в каменные берега толкались подсвеченные солнцем волны, летали чайки, далеко в море стыл на ветру белоснежный лайнер. Серела дорожка следов, оставленная Германом. Он стоял на открытом пространстве, раскинув руки, и улыбался. Меня неприятно резанула ассоциация со статуей Христа где-нибудь в Рио-де-Жанейро. Я оглянулся на Владу, ожидая пояснений к ее восклицанию. Открыв рот, она смотрела наверх. Я тоже поднял голову и…

…и потерял небо. Его не было. На том месте, где оно должно находиться, темнел город. Тот же город, в котором родился, вырос и жил я, только висящий вверх тормашками.

Необходимость описать словами увиденное, до сих пор вводит меня в состояние транса, а тогда я вообще забыл, где нахожусь. В смысле, в пространстве. Я видел город с высоты — заснеженные крыши, перекрещенные темными провалами улиц и проспектов, блестящие золотом купола соборов, змеящиеся тела каналов и рек. Я видел, как по дорогам осмысленно движется транспорт, как идут пешеходы. Обычная жизнь большого города, которому ничего кроме осадков не угрожает.

Мираж? Слишком четкий, чтобы быть иллюзией.

Обман зрения? Ну, тогда уж и слуха. Я слышал отдаленный гул, шум машин, одиночные всхлипы сирен.

Что? Где? Оно висело надо мной или я висел над ним? А возможно единственно правильная точка зрения лежала между нами и все мы — и верх, и низ — были плоскими. И жизнь равно отсутствовала как там, так и здесь.

Я задыхался. Как во сне до меня доносились слова, которые, оказывается, говорил Герман.

— …все как всегда. Это не мы потеряли их, это они потеряли нас. Мне хочется верить, что там — внизу… наверху, они так же трепетно ухаживают за нами, как мы здесь. Так происходило и будет происходить постоянно. Мы — сохраненная версия. И таких версий — каждый день, угасающий мирно и сам по себе. Подумайте, почему каждый день должен заканчиваться, когда часы показали ноль часов и ноль минут? А если нет? Если каждый день отходит на небеса и там не принудительно, а тихо умирает. И мы сами умирали с каждым из тысячи дней. Но в этот раз — наша очередь осознавать то, что происходит. И на вопрос «почему именно мы», ответ прост. Случайность. Рандом. Так происходит всегда. И в каждый день выпадают единицы тех, кто вынужден понимать и принимать происходящее. Мириады, бесконечное количество одновременно существующих дней. С разной степенью обреченности, но безусловно стремящиеся к нулю: сначала умирают миллиарды людей, потом мыслящие единицы, потом город, планета, солнце…

Я слушал его и не слышал. Голова кружилась. Я медленно падал наверх. Я…

— Почему именно день, а не месяц, год? — услышал я свой голос.

— Один оборот вокруг своей оси — логично, да? Обернулась наша планета и отщелкнула день. Пусть себе живет и умирает. Вечно. А уж, что прицепилось, то прицепилось.

— Я хочу туда, — повторила мою мысль Влада. — Макс, мы поднимемся на крышу!

— Бесполезно, милая леди, — сказал Герман, хотя мне казалось, он полностью ушел в себя. — Я поднимался на воздушном шаре. Там ничего нет. Пустота.

— Я очень хочу туда, — жалобно попросила Влада.

— Это невозможно. Ты знаешь. Потому что ты там есть. И еще пять тысяч таких же ты. И все они жили и умирали столько же раз. И еще столько же будут жить и умирать в каждом дне. Кроме этого. В этот день нам повезло.

— Повезло… Повезло, — с разной степенью сарказма эхом отозвались мы с Владой.

— Думайте, как к этому относиться. Вы — одна из собственных версий, и вам решать, что делать — в очередной раз жить, или в очередной раз умереть. Хотя лично я думаю, — он светло улыбнулся, — что выбора у нас нет.

Глава 9. Влада

Влада

«На краю пропасти не бывает выбора. Есть только шаг назад».

— Забавно, да? — Яровец хмыкнул. — А я уж было подумал, что все стало по-прежнему.

Он улыбался. Улыбались все сидящие за столом. Им было смешно. А мне страшно. Вдруг так легко представилось, как все они, те немногие шизики, оставшиеся в живых, придут в себя, выздоровеют, вспомнят и ужаснутся. И потихоньку вернутся к прежней жизни. Но маму с Антошкой уже будет не воскресить.

— Что вы тут смешного рассказываете? — капризно вытянула губы Алиска. — А я все прослушала!

В честь встречи Нового года, Алиска вырядилась Снегурочкой. Ну, как Снегурочкой — такой вот королевой секс-шопа. Белая короткая шубка, то ли из горностая, то ли из песца, то ли из неизвестного мне зверя, сапоги, шапка, из под которой весело торчали две косички. И Дед Мороз под стать ей — бритый, с шубой, распахнутой до пупа, с белой приклеенной бородой из которой торчала дымящаяся сигара. Оба они, и Алиска и Даниил, основательно раскрасневшиеся, основательно подшофе. Яровец тоже «отъехал». Его глаза плавали в тумане, фокусируясь только на немыслимом по выпуклости подачи Алискином декольте. Естественно, как он мог отказать такой девчонке в невинной просьбе?

— Как я могу отказать такой прекрасной Снегурочке? — развел руками Яровец, едва не расплескав рюмку водки, надолго застрявшую в его руке.

— Слушаю-слушаю! — Алиска утвердила свое «богатство» на столе. — Я тоже хочу знать, что там было прикольного!

— Да говорю ж я, чуть умом не тронулся, — заговорил Яровец, держа рюмку на весу. Я уже не помнила, за что был тост, поэтому хлебнула шампанского из бокала безотносительно к церемонии. — Видимо, я никогда до этого, не выходил из квартиры именно в эту минуту! Короче, сталкиваюсь я с соседом нос к носу. Я, это, подкармливал его иногда. Нормальный такой был парень, квасили иногда вместе. Он курить выходил ненадолго. Ясное дело, куревом я давно его не баловал. Я и сам-то это дело не приветствую. Так вот, собрался я уже уходить, как вдруг слышу: «Я смотрю, ты все бегаешь от меня?». Оборачиваюсь — смотрит на меня Толян в упор. И я, главное, давно должен был привыкнуть к таким совпадениям, но тут растерялся. И тупо спрашиваю: «Кто, я?». «Ты, ты!» — и так впопад отвечает, что у меня челюсть отвисла. «Забыл, — говорит, и головой так печально качает. — Так я не гордый, я тебе напомню». И смотрит мне, блин, прямо в глаза! Я и повелся. «Что ты имеешь в виду?» — тупо так спрашиваю. «Удивляюсь я прям на таких людей, как ты», — говорит он мне, а сам нехорошо так улыбается. И ко мне идет. Скажу прямо, я не то, чтобы сттрухнул, но мысль во мне проклюнулась чудная. Что если кончилась вся эта катавасия, а? И все вернулось на круги своя. Жена там, дети… Короче, рванул я назад в свою квартиру. А у самого поджился трясутся. И этот гад, слышь-ты, вслед мне кричит: «Давай-давай, я подожду!». Залетаю в квартиру, с порога ору: «Галка, Женька, Игорек!» Пока понял, что все по-прежнему, пока разобрался. Выхожу на лестницу, а там Толян стоит, сам с собой разговаривает. Как всегда. И не скажу, чего больше я испытал — облегчения или разочарования…