Ирина Борадзова – Груз детства (страница 1)

Ирина Борадзова

Груз детства

Предисловие.

Книга родилась из личной психотерапии и вопреки всем трудностям. Писать я начала, чтобы нивелировать значимость прошлого. Эта книга – результат работы над ошибками и один из шагов к моему исцелению.

О своем неблагополучном детстве я планировала рассказать в мемуарах на закате жизни. Но будучи на пороге своих тридцати двух лет, я получила неожиданный звонок с напоминанием, о конечности жизни и внезапной смертности.

Когда-то мне удалось выжить в чрезвычайной ситуации. С мучительными воспоминаниями, о трагедии, я пришла к специалистам и была вынуждена снова обратить внимание на свое трудное детство.

Психотерапия давалась мне тяжело. Вместо себя – некогда жизнерадостного, но слегка тревожного человека с чувством юмора, целями и мечтами – я обнаружила сгусток травм, коими жизнь меня щедро одарила. Уподобляясь классикам, что использовали страдания в качестве топлива для своего творчества, я взглянула и на свои травмы, как на капитал.

Эта книга о самом важном и самом опасном периоде в жизни каждого человека – детстве. Детство влияет на всю жизнь, и является ценным питательным ресурсом.

Книга о насилии. Его в моей жизни было так много, что грех не поделиться впечатлениями о пережитом в рассказе. Насилия в моем жизни было так много, что я сделала выводы.

Дети, униженные побоями и наказаниями, лишенные тепла и ласки формируют равнодушное и агрессивное общество, где «сильный слабого съест», «человек человеку волк» и «моя хата с краю»; где ироничная и циничная фраза из комедии: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих» воспринимается буквально и как девиз… Не каждый, кто подвергался насилию, становится маньяком и злодеем, но скорее всего каждый злодей и маньяк был подвержен насилию.

Несправедливого наказанные дети, воспитанные побоями, вырастают в раздражительных и озлобленных взрослых с повышенным уровнем агрессии, склонностью к жестокости, насилию и аддикциям. Взрослые, выросшие на культе силы, редко умеет договариваться.

Проявление жестокости и насилия словно вшиты в культурный код. Легализация насилия происходит через безобидный маленький воспитательный шлепок по пятой точке, перерастающий со временем в «бьёт значит любит», а позже вовсе превращается в большую войну.

Дети, наученные примером родителей уважению себя и окружающих, пониманию границ своих и чужих, состраданию, способности брать и нести ответственность, могут сформировать иное общество: сильное и стабильное, надежное и безопасное.

Ребенок – не просто продолжение рода. Каждый ребенок – будущее общества, где родителям сегодняшних малышей предстоит состариться, а став немощными и слабыми, пожинать плоды воспитания своих детей.

Осень.

События одного чрезвычайно насыщенного дня проехались по мне асфальтоукладчиком. Махина разломила и раздробила каждую мою кость, и напоследок получившаяся безжизненная лепешка прошла мясорубку. Не знаю, что травмировало меня больше: внезапный обстрел, убийство человека на моих глазах или допрос, после случившегося.

Пытаясь переварить произошедшее, я только хотела, как прежде, выкурить хотя бы одну сигарету. С заложенными ушами хорошенько затянуться почти невозможно. Пребывая в сильнейшем стрессе, я хуже соображала и не понимала абсолютно ничего… Особенно, что следователи – не защитники, а скорее – нападающие.

– Почему ты ответила, что ничего не видела? – возник вдруг мент у черного входа.

Милиционер кричал очень громко, что я поняла, заметив, как он покраснел и вены на его лбу и шее вздулись. Скукожившись от ужаса, я сидела в компании повара Егора у двери, на пластиковом ящике, что служил работникам кухни табуретом. Я была окутана густым липким туманом, и пыталась, как черепаха спрятаться глубоко в своем теле… Соображать и осознавать реальность было сложно.

«Почему я – что? Я ведь ничего не говорила. Или что-то ответила им, когда спускалась?»

– Ир, послушай! – подошла ко мне Верка незадолго до мента.

С началом внезапного обстрела, обычно неповоротливая Вера, резко запрыгнула в ресторан.

– Скажешь операм, что мы ничего не видели, ладно? – продолжала моя коллега – Так велел директор, нам не нужны проблемы. Слышишь? Камеры наблюдения все равно не работают, они не узнают, где мы были… Ира, ты слышишь меня?

Странно, но, как и всех остальных, я слышала Веру хуже обычного. Она шептала и во мне открылась способность читать по губам.

Во всей этой суете я думала об одном: «Меня здесь быть не должно. Это же мой выходной! Зачем? Зачем я согласилась выйти?»

Оля, чья смена стояла в этот день, позвонила утром. Как никогда прежде, она целых полчаса настойчиво уговаривала меня выйти на работу вместо нее, а я полчаса держала оборону.

– Деньги лишними не бывают! Пойди, поработай. – подкинула во время моего напряженного разговора Залина.

«Чаевые» в этом ресторане были приличными, а я собирала средства на переезд. И овдовевшая сестра, пользовалась привилегией жертвы и моим желанием быть хорошей. Залина часто без спроса залезала в мой кошелек. По утрам, расплачиваясь в такси, я думала, что накануне недосчиталась своего «чая». В лучшем случае не хватало половины заработанной суммы, в худшем – я находила в своем кошельке несколько сторублевых купюр: на такси, кофе и сигареты. Бывало, днем сестра, невзначай по телефону, сознавалась, что взяла мои деньги на срочные расходы…

Тогда я лишенная воспоминаний о первых четырнадцати годах жизни представить не могла что живу под одной крышей с тяжело зависимым человеком. Лишившись детских воспоминаний об уколах сестры дома после обеда, о многочисленных притонах, куда она меня брала с собой после школы, и которые я показывала маме, когда она снова и снова искала сестру, я настойчиво не замечала очевидного, повзрослев.

–Чо это ты опять чешешься, как наркоманка? – в шутку спрашивала я сестру, собираясь утром на работу.

– Да комар укусил. —отвечала она с блаженной улыбкой, продолжая чесаться.

Я смеялась: какие зимой комары?! Ещё более смешным казалось сильное сходство сестры с наркоманами из фильмов и новостей. Так работает отрицание. Я не была готова принять и разглядеть страшную реальность.

Однажды я перестала замечать и реагировать не только, на то, что сестра странно чешется, но и на другие явные маркеры…

После коллеги позвонил администратор. Еще полчаса они с Олей прессовали меня вдвоем. Угрозы штрафами и увольнением не действовали, как и попытки вызвать во мне жалость к единственному официанту на оживленной террасе… Это был мой первый выходной после нескольких подряд смен, и форма нуждалась в стирке. Я собиралась принять свежепостроенную ванну, почитать книгу или посмотреть кино, а после хорошенько напиться. Но Оля все же уломала меня подменить ее, пообещав прыгнуть со мной с парашютом.

Устроившись работать в ресторан, я поделилась с новыми коллегами-собутыльницами, среди которых были давние подружки Ольга и Вера, своими планами на лето. Осуществление давней мечты – прыжок с парашютом – входило в летние планы. Олечка загорелась желанием прыгнуть со мной. В пьянках мы сдружились и стали намечать посещение аэроклуба, что откладывалось несколько раз, поскольку женатый мужик моей новой подруги был против ее затеи… Впоследствии Оля свое обещание все же сдержала, и мы прыгнули с парашютами.

Милиционер у черного входа продолжает орать. Егор вскочил со своего места и пошел на мента в гражданском:

– А ты чо тут разорался? Ты вообще кто такой?

Мент ему что-то тихо ответил и показал ксиву. Егор вернулся на табурет рядом со мной. Через несколько дней, когда все стихло, я смущенно благодарила повара за участие, что оказалось для меня неожиданностью. «Да я вообще подумал, что это какой-то обнаглевший посетитель…» – как всегда задорно, ответил Егор.

Мент у черного входа стал орать тише. Отвечаю ему как сказала Вера:

– Меня там не было, я ничего не видела.

– Там камеры! – взбесился следователь и побагровел – Мы смотрели камеры! На них видно, что вы сидели напротив! Видно, как вы забегаете внутрь! Вы видели все! – кричит мент.

«Это не муляжи? – зажужжал в мыслях вопрос. – Не-т. Не может быть… Какой позор!»

Все шесть лет, пока я работала официантом, я не просто пила, а пила регулярно и много. Во время работы или после. В некоторых местах лихо совмещала. Алкоголь помогал мне засыпать и высыпаться. В двадцать лет от ста или полутора ста -грамм хорошего виски не бывает бодуна. Утром – кофе и я огурец.

Алкоголь избавлял от излишней агрессии, тревоги и расслаблял. Запару на работе сложно было выносить без допинга. Поэтому, каждый вечер, после первого «чая» в комодах на полках стояли три коктейля для трех официантов на террасе «виски-кола». Коктейли обновлялись минимум два раза. Над комодами висели, как казалось всем официантам, муляжи камер видеонаблюдения. Прячась от гостей, присев на корточки и вынимая соль-перец или салфетки из комода, я тут же тянула из трубочки свой коктейль.

Услышав от мента, что камеры— не бутафория, я испытала неведомый ранее невыносимый стыд. Представив, как за всем нашим цирком с пьянками в комодах следили те, у кого был доступ к видеонаблюдению, я подумала, что, наверное, было бы лучше обдристаться на людях.

Нас привезли в участок. Все мои мысли были об ушах. После самолёта заложенность проходит быстро. Обстрел произошел больше часа назад, но дискомфорт все еще ощутим…