Ирина Богданова – Круг перемен (страница 35)
Впервые он назвал Марфу Афиногеновну тётенькой одиннадцать лет назад, когда мать внезапно объявила, что уходит в монастырь и отныне Матвейка ей не сын.
Удар оказался жёстким и сильным. Ему не верилось, что женщина с бледным лицом, которая говорит ужасные слова, и есть его родненькая маманя, отдававшая ему последний кусок хлеба и накладывавшая по ночам заплаты на его истрёпанную рубашонку.
Заревев, как телёнок на бойне (хотя давал себе слово николи не распускать нюни), Матвейка кинулся к матери:
— Маманя, как же так? За что? Почему?
Но лицо матери каменно отвердело, словно и впрямь её черты высекли из серого гранита. Она поджала губы:
— Уйду, и всё, уговаривать бесполезно. Я уже и узелок собрала. Не поминайте лихом. — Поклонилась в пояс на все четыре стороны и пошла — спина прямая как палка, голова поднята высоко.
Матвейка перевёл смятенный взгляд на Марфу Афиногеновну. Та плакала, и слёзы обильно текли по щекам и по подбородку, западая в расселину шрама на губе.
— Тётенька! За что меня мамка бросила?
Марфа Афиногеновна прижала к себе его вздрагивающие плечи и обняла за голову:
— Знать, ей так понадобилось, Матвеюшка. Мама тебя любит, ты верь. — Она перевела дух. — Я ей в глаза смотрела. Совсем мёртвые были, как у подбитой птицы. Кто знает, какие у человека в душе страсти таятся? Один Господь ведает.
Матвейкино потрясение от поступка матери оказалось так велико, что он заболел: заломило голову, обметало жаром губы, а по ночам в кошмарах приходили какие-то чёрные старухи с орлиными клювами и тянули к нему костлявые руки с необычно длинными пальцами.
Марфа Афиногеновна неделю не отходила от его кровати, даже спала рядом в кресле, положив ноги на мягкую скамеечку. Докторам и нянькам не доверяла, самолично кормила с ложечки и отпаивала отварами, а по вечерам читала вслух книги знаменитого писателя Жюля Верна, где герои всегда побеждают зло и добиваются поставленной цели.
Маму Матвейка не простил до сих пор и разговоров о ней не заводил, даже не знал, где она. Впрочем, и Марфа Афиногеновна не знала: Лукерья утекла водой сквозь песок и след высох.
— Марфа Афиногеновна, Матвей Степанович, пожалуйте кушать, — выбежала из дома горничная в белом фартуке.
— И впрямь, Матвеюшка, заканчивай свои физические упражнения, и пойдём. Пироги остынут, сам же будешь потом бурчать, что вкус не тот.
— Мне, тётенька, нынче любой вкус кажется отменным! В родных стенах и каша слаще, и сливки гуще.
— Сливки у нас и впрямь хорошие, — подхватила Марфа Афиногеновна, в открытую любуясь Матвеем.
Она легко вздохнула: в нашу породу пошёл, в беловодовскую, хоть лицом чуть смугляв, но статью копия Афиноген Порфирьевич, ни дать ни взять.
И как частенько бывало, чувства ожгла вспышка страха, что если бы не пришла ей в голову мысль отыскать родню, то была бы сейчас её жизнь одинока, безвидна и пуста, словно выжженное палом поле.
Матвей познакомился с Верой в литературном кружке, куда его затянул однокашник по институту Васька Гогленцов по прозвищу Гогенцоллерн. Матвея не тянуло в компанию. Осенняя погода стояла отвратительная — хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а дома на столе ждала новая книга с ещё не разрезанными страницами и коробочка отменных шоколадных конфект из магазина Елисеева. Он мог позволить себе быть сладкоежкой, не опасаясь насмешек, потому что снимал квартиру один (спасибо тётеньке), а не в складчину, как делали менее состоятельные студиозусы.
Между спокойным домашним вечером и пустопорожней болтовнёй на невнятные темы он выбрал бы одиночество, но Васька Гогенцоллерн выдвинул железный аргумент в виде барышень с Бестужевских курсов.
— А среди них будет знаешь кто? Угадай!
— Лиля Волошова? — предположил Матвей, вспоминая хорошенькую кудрявую девушку, с которой познакомился в гостях у Васьки.
Гогенцоллерн живо закивал головой:
— Точно! Признайся, ты к ней неравнодушен.
— Не знаю. — Матвей пожал плечами. — Симпатичная барышня. И весёлая, в деревне заводилой была бы. А что вы там в кружке собираетесь обсуждать?
— Как обычно. Почитаем стишки, послушаем граммофон, пофлиртуем с девушками, ничего нового.
Гогенцоллерн закатил глаза к потолку, сложил губы трубочкой и с истошным писком продекламировал:
Васька изображал манерную барышню так уморительно, что Матвей рассмеялся и сдался:
— Ладно, уговорил, пойду! — Он поднял вверх указательный палец: — Но только из уважения к литературе.
— Конечно, к литературе! Конечно! Из-за чего же ещё. — Гогенцоллерн прижал к сердцу правую руку и шутовски поклонился. — Благодарствуйте, барин.
Василий Гогленцов любил изображать из себя шута. Он был высокий, темноволосый, вёрткий как уж, с тонким ртом и круглыми серыми глазами. Получать диплом инженера-путейца он решительно не хотел, но его отец занимал значительную должность на Петербургско-Варшавской железной дороге и буквально силой загнал отпрыска в Институт путей сообщения.
Литературный кружок собирался в квартире Артемьевых — молодой пары, состоящей из гражданского инженера Лёвушки и его жены Ирины — высокой, ширококостной и громогласной акушерки-эмансипе. Они снимали дешёвую квартиру на четвёртом этаже доходного дома с окнами во двор. В подвале дома располагалась пекарня, откуда исходили восхитительные запахи свежей выпечки.
«Пахнет, как в кухне у тётеньки», — мельком подумал Матвей, оглядывая неприветливое серое здание в пять этажей. Судя по конюшенному флигелю, кто-то из богатых жильцов с парадной лестницы держал выезд. К Артемьевым поднимались по чёрной лестнице, само собой, без лифта.
На этажерке в прихожей гостей встречала глиняная свинья-копилка, куда полагалось опускать плату за угощение — кто сколько может. Перебарывая крестьянскую скаредность, Беловодов опустил три рубля — столько, сколько стоил обед в приличном трактире.
— С ума сошёл, — прошипел на ухо Гогенцоллерн, — ты что думаешь, тебе тут канапе с икрой подадут или шабли в серебряном ведёрке? За сушки с колбасой и рубля достаточно. — Он раскинул руки и пошёл навстречу взлохмаченному юноше с круглыми стёклами пенсне на носу. — Лёвушка! Рад встрече, прошу любить и жаловать, мой друг Матвей Беловодов, без пяти минут инженер-путеец.
— Как и ты, Вася? — спросила из-за плеча Лёвушки его жена Ирина. Она была на голову выше мужа, широкоплечая, круглолицая, рукастая.
«В деревне такие работницы на вес золота, — невольно подумалось Матвею. — Женихи бы все пороги обили, чтоб крепкую работницу в дом заполучить».
Он усмехнулся про себя: вроде бы и стал образованным и городским, но деревня крепенько сидит внутри — с кожей не отдерёшь!
— Да какой из меня инженер, — махнул рукой Гогенцоллерн, — мучаюсь по воле папаши. Вот Беловодов — настоящий инженер, истовый, увлечённый. На таких, как он, железная дорога стоит!
Покраснев, Матвей поздоровался с хозяевами и боком протиснулся в крохотную гостиную, уже изрядно набитую народом. Несколько стульев занимали студенты в мундирах Горного института; на лавке, сооружённой из двух табуретов, птичками на жёрдочке щебетали курсистки — они показались Матвею все на одно лицо.
Вблизи окна у круглой жардиньерки сидел глыбообразный поэт и комкал в руке тетрадку, явно собираясь задать жару дискуссии. Его лицо имело отдалённое сходство с совковой лопатой, если на ней нарисовать глаза, приплюснутый нос, рот и тонкие усики с кокетливо подвитыми кончиками.
Поискав глазами Лилю, Матвей увидел её на кушетке, предназначенной для самых почётных гостей. Он не удивился, потому что Лиля имела свойство моментально становиться центром притяжения. Она увлечённо беседовала со щегольски одетым молодым человеком, но, увидев Матвея, просияла улыбкой:
— Матвей, иди к нам!
Лиля взмахнула ресницами и слегка наклонила голову, демонстрируя пышную причёску, уложенную с нарочитой небрежностью. С видом королевы Лиля протянула Матвею руку для поцелуя. Его смущали светские церемонии, чуждые свободной студенческой среде. Щёголь обиженно сдвинул брови:
— Вам повезло, сударь. Меня такой чести не удостоили.
Матвей неловко скользнул губами по Лилиному запястью, перехватив завистливые взгляды нескольких студентов.
— Лиля, вы, похоже, всех здесь очаровали.
Она скорчила умильную гримаску:
— Вы преувеличиваете, Матвей. Мы с Андреем, — она кивнула на щёголя, — обсуждали, что некоторые наши курсистки никогда не посещали Мариинский театр. Представляете? — В притворном ужасе она всплеснула рукой. — Разве может образованный человек не посещать Мариинку? Это ведь как хлеб, как глоток свежего воздуха! А душа? Душа любого образованного человека тянется к прекрасному. Не так ли? — Лиля устремила на Матвея требовательный взгляд.
— Я никогда не ходила в Мариинский театр, — внезапно произнесла девушка, сидевшая рядом с Лилей.
Она была такой серенькой и незаметной, что Матвей даже не заметил её присутствия. По тому, как Лиля поджала губы, он понял, что Лиля упомянула про театр специально, чтобы задеть девушку. Он ненавидел, когда в его присутствии унижали людей, — слишком крепко сидело в памяти полуголодное время детства с окриками пастуха, который любил измываться над слабыми.
Неожиданно для себя он посмотрел на мышку-курсистку и предложил: