Ирина Богатырева – Золотое время (страница 8)
Только теперь одна.
Меня окатывает ужас. Что делать?! Как выбираться? Кто поможет мне?! Спокойно, Волла, шепчу, спокойно, все это сон. Сон! Но самой страшно, от ужаса сердце вот-вот выпрыгнет.
Становится темно. Я начинаю колотить вокруг себя, должны же открыться двери, даже если я во сне – и правда, рыба дрожит и гудит, качается, а потом свет снова вспыхивает, и двери разъезжаются. Я сразу прыгаю наружу, пока они не захлопнулись, а на мое место уже входит большой мужчина в дорогой одежде – парка на нем с мехом на вороте, а под ней видно алый кафтан. Но сам мужчина зол, лицо красное, не хуже этого кафтана, и кричит:
– А мне, к чертовой матери, все это надоело! Потому что думать надо сначала, думать, слышишь, а не ерундой страдать!
Тут двери перед ним съезжаются, и что дальше с ним было, мне уже не узнать.
– Боря! – слышу крик. Из одной из дверей – а я опять в коридоре, только снова в другом – выглядывает женщина. Почти раздетая, только легкая тряпочка на теле. Лицо заплаканное. – Боря! – визжит она, видя, что мужчины уже нет перед железными дверями, а потом убегает, а дверь оставляет открытой.
Я одна. Сзади – закрытые железные двери. Впереди – открытая дверь, куда ушла женщина. Все ясно: я вхожу в эту дверь.
Там большие комнаты, много света и много вещей. У меня голова кружится: я и слов не знаю таких, чтобы назвать все эти вещи. Слышу голос, спокойный и громкий, иду на звук и вижу страшное: у стены стоит большая коробка, а внутри нее – голова женщины. Одна голова, а тела нет. Я обмираю и смотрю на нее, не в силах пошевелиться. Кто может такое с человеком сотворить? Как можно в коробку одну голову посадить, но голова эта живет и еще говорит что-то! Да еще так спокойно, без страдания и боли, будто ничего с ней не произошло:
Голова говорит, а смысла я не понимаю. Тут за стеной что-то падает и бьется. Я иду туда: там бегает прежняя женщина, она хватает разные вещи и роняет их на пол. Под ногами у нее уже хрустит. Комната большая и светлая. Там большое окно. Я подхожу к нему.
И тут мне все становится ясно.
Я понимаю, где я. Кто эти люди. И что это не сон. Передо мной лежит мир, большой и странный. Видно далеко. Внизу маленькие тележки и еще более маленькие человечки. А вдали, насколько хватает глаз, те самые скалы, которые я уже видела, когда болела от змеиной травы. Одинаковые и ровные высокие скалы. И я в одной из них, понимаю. Но скалы эти не из камня, они полые и живые, как деревья, это их горячие корни я щупала под землей. И живут в этих скалах не люди. Это боги.
Я в чертоге богов, оказывается.
И первой я встретила Удэной, значит. Она же Гану. Она же Среброликая, бог или богиня приплода домашних оленей и охоты, дважды в год меняющая возраст и пол. Сейчас весна, поэтому она молода, и пахнет от нее цветами. Довольная она была – хорошее лето нас ждет, значит, богатый будет приплод, хороший лов.
А эта пара – Вира и Вирса, боги войны и раздора, понимаю я. С ними никто не любит иметь дела, кормят их рыбьими потрохами, чтобы они не ссорились, иначе всем вокруг будет плохо. Недокормили их, наверное. Вон ссорятся опять. Нехорошо это: быть войне.
Плач прекращается, я оборачиваюсь. Вирса держит в руках небольшую коробочку, нажимает на нее, и коробочка пищит. Потом она подносит ее к лицу и говорит, глотая слезы, как будто Вира может ее слышать:
– Боря, ты куда ушел? Прекрати немедленно, так нельзя, ты разве не понимаешь, так нельзя со мной! Где ты?! Где ты сейчас, я спрашиваю?! Я не могу без тебя! Ты смерти моей хочешь? Ты хочешь, чтобы я из окна сейчас выпрыгнула?! Нет, не надо! Я сама приду. Да, да!
Я слушаю ее, и мне весело. Кто-то, верно, вспомнил про рыбьи потроха, думаю я. Помирятся теперь. Может, и войны не будет.
Потом она опять бегает по комнате и что-то роняет, роется в своих вещах и одежде, а мне хочется смеяться. Чертог богов, значит. Вот он какой. И пахнет здесь по-другому. И живут они иначе, совсем не как люди. А ссорятся похоже. Вирса уже топчется перед дверью, обувается, натягивает шубу – простую, неукрашенную, мехом наружу. Бедные парки у богов, значит.
Вирса выходит, и я за ней. Вирса к железным дверям подходит – и я за ней. Лучше всё, как они, делать. Когда ты в гостях, лучше всё, как хозяева, делать, так проще.
А ведь где-то есть и Вонг, идешь в лес, не забудь его имя, думаю я вдруг, и страх хватает за сердце. Хотя нет, это вряд ли, его нет уже в мире, Камса говорила.
И тут, вспомнив про Камсу, я вспоминаю про свое горе. Как же вернуться теперь домой? Что же мне делать? Хотя, раз я в мире богов, я могу попросить заступиться за меня!
Эта мысль так меня захватила, что я чуть не кидаюсь к Вирсе в ноги. Но она не смотрит на меня – она меня не видит. Нельзя просить того, кто тебя не видит. Не мой бог Вирса, значит. Нужно Матерь искать. Матерь заступается за всех страждущих. А как же ее найти?
Железные двери разъезжаются, Вирса входит – и я за ней. Вокруг гудит, дрожит, но мне уже не страшно – привыкла, наверное. Двери разъезжаются снова, Вирса выходит, а на ее место, чуть не сбив меня с ног, вваливаются дети. Несколько малышей, смеясь и балуясь, а вслед за ними высокая, красивая, чистая женщина входит.
И я, только взгляд на нее бросив, замираю, забывая дышать. Потому что я узнаю ее. Ее нельзя не узнать. Сердце человека, без матери выросшего, всегда ее узнает.
Дети весело возятся, женщина смеется и шутит с ними, от них пахнет ранней весной, и мне хорошо.
А потом она говорит:
– Вам наверх? Вы на кнопку уже нажали? Нам десятый.
И смотрит на меня без удивления, прямо. Увидела. И мне не кажется это странным. Я сразу всё понимаю. Всё как-то вмиг постигаю. И на меня обрушиваются слова. Слова, слова, слова. Их, богов, имена и названия.
Вот что бывает, когда встретишь своего бога, оказывается.
Тогда вхожу и я.
В квартире пахнет едой: хлеб испекся, жарится рыба. Дети шумят и канючат. Кто-то включил телевизор. Мне тепло и приятно. Я стою в дверях и слушаю, стою и внимаю, стою и осознаю, как устроен их мир, кто мы такие, а кто – они. И так хорошо мне, что хочется плакать. В доме у своего бога хочется плакать от счастья, оказывается.
Женщина выходит из кухни с тарелкой в руках, в тарелке – оранжевое, как брызги солнца. Женщина видит меня, глядит без удивления и страха.
– Дети, вы опять дверь забыли запереть!
Уходит в детскую. Я стою, жду. Я вечность могу здесь стоять.
– Вот вам морковка, чтобы все съели, – слышу ее слова. – Кто кушает морковку, у того всегда хорошее зрение, ясно? А кто смотрит телик, должен кушать морковку ведрами. Андрюша, ты меня понял? Нормально садись, так можно подавиться.
– Я намальна! Я хочу акаладку. Можно мне акаладку?
– Сначала морковку, потом шоколадку. Лиза! Не бери у него игрушки, сколько раз говорить!
– А чего он первый хватает!
– Я – мутик. Мама, можно мутик?
Она долго остается с детьми. Говорят, смеются. Я успеваю снять шубу – жарко, нечем дышать – и сваливаю ее в углу. Большая, громоздкая шуба стоит там, как беременная оленуха, тупо оглядывается, терпеливо ждет. Как и я.
Когда женщина идет назад, тарелка у нее пустая, она подбирает с нее остатки моркови, кладет в рот, и пальцы у нее рыжие. Останавливается, смотрит на меня. Кажется, она ждет, что я заговорю первой. Но я молчу. Я не знаю, как можно начать говорить с богом.
– Ты кто? – спрашивает она наконец, будто смирившись, что я не уйду.
– Я Волла. Пырра-Волла.
– Зачем ты пришла?
– Я к тебе, Матерь! О великая, от тебя я жду помощи и защиты!
И падаю к ее ногам. Успеваю увидеть ее красивые красные туфли с опушкой.
– Ой, не надо! – Она тянет меня за руку. – Вот как я такого не люблю. Идем на кухню.
Я поднимаюсь и послушно иду за ней. Мне жарко, но я не смею раздеться.
– Чаю?
Я не знаю, что сказать, но она не ждет ответа. Отворачивается. Наливает воду. Ставит чайник. Щелкает выключателем. Я стою посреди большой, залитой светом кухни. Пахнет пирогами. От голода кружится голова.
– Что стряслось? – спрашивает Матерь, наконец оборачиваясь.
– Меня зовут Пырра-Волла. Я прошу у тебя справедливости, о Матерь…
– Погоди. – По ее лицу пробегает тревога. – Ты одна пришла? Тебя никто не послал?
– Одна.
Я теряюсь. Даже оглядываюсь – вдруг кто-то стоит за моим плечом? Но нет. Я одна.
Щелкает чайник. Матерь наливает в стакан кипятку.
– Хорошо. Продолжай. – Ставит передо мной стакан и кивает: садись, мол.
Я подвигаю стул и сажусь на самый краешек. Так непривычно сидеть на высоком! Из стакана вкусно пахнет травой: чабрец, мята, ромашка. Плавают крошечные листочки. Я шумно хлебаю и улыбаюсь: язык обожгла.
Матерь смотрит и улыбается тоже:
– А я думаю, с чего это у меня голова гудит с утра. Ладно, давай. Говори.
И я ей рассказываю всё. Всё от начала, от Камлаков и Пырра, всё, как рассказала уже тебе – если слушала, ты помнишь, Волла. Матерь, конечно, и без меня все знала, но боги любят, когда им рассказывают.