Ирина Безрукова – Жить дальше. Автобиография (страница 15)

Наступил самый ответственный день. Все три тура я прошла, и меня допустили до основного конкурса. Я неделю ждала этого дня, томилась в ожидании, нервы были на пределе. А в день главного испытания в Москве вдруг наступил какой-то нечеловеческий холод. Июль, но при этом температура на улице не выше плюс 10–13 градусов. А у меня с собой, кроме сарафана и босоножек, ничего нет. Добираться от общежития до Щепкинского училища надо было по Тверской пешком до метро и после поездки в метро еще пешком. Замерзла я просто невероятно и вымокла насквозь. Дойдя до аудитории и взглянув на остальных девочек, которые претендовали на поступление, я решила, что шансов у меня нет никаких, – они все выглядели с иголочки, в наглаженных платьях и с прическами, а я была как мокрая курица, платье, в котором я приехала, было сшито еще на мой выпускной, и босоножки тоже не заслуживали доброго слова. Я упала духом, «сложила лапки» и решила, что бороться бесполезно. Выйдя на сцену, взглянула на Соломиных, которые восседали в президиуме, и поняла, что они, мягко говоря, удивлены. Они не поняли, что со мной не так – я была на высоте все эти дни, со мной занимались, подготовка у меня была на уровне – почему же я читаю так, как будто уже заранее сдалась и смирилась с поражением? Они пытались доказать всем, кто сидел рядом с ними, что девочка хорошая, у нее есть задатки, просто сегодня что-то пошло не так. Но на лицах педагогов читалось сомнение. И тогда меня попросили станцевать. Заиграла музыка, в которой я угадала что-то наподобие канкана. Ну канкан – значит, канкан, решила я и начала аккуратно выбрасывать вперед ноги и делать движение, как будто я полощу вокруг них юбками. Комиссию мои танцы явно не впечатлили. Это уж потом умные люди объяснили мне, что в Щепкинском училище канкан неуместен. Это в Вахтанговском можно было хоть на голове стоять, хоть на шпагат садиться – все бы приняли. А в этом насквозь академическом училище танцы приветствовались только приличные.

Своим танцем я совсем, как говорится, «завалила участок». Ольга Николаевна подошла потом ко мне и говорит: «Ирочка, что ж такое с вами случилось? Мне так жаль, вы по типажу абсолютно наша девочка». Но деваться было некуда, поступление мое зависело не только от мнения Соломиных. И я совсем было уже приготовилась ехать домой несолоно хлебавши, но кто-то из опытных абитуриентов, случившихся рядом, сказал: «А ты же прошла все туры, почему ты не хочешь попытаться попробовать поступить в Питере?» Оказывается, абитуриент, дошедший до конкурса в Москве, имеет право получить соответствующую справку и ехать поступать уже без туров в театральные вузы любых российских городов. Там экзамены начинались позже, и я еще вполне успевала. По совету абитуриентов я взяла справку, что была допущена после третьего тура на творческий конкурс. Одна прекрасная девушка из Питера, с которой мы познакомились на всех этих прослушиваниях, дала мне телефон своей мамы и заверила, что та меня с удовольствием примет и разместит в их квартире на время поступления. Это было невероятно. Совершенно незнакомая мне посторонняя женщина пустила меня в свою квартиру, дала раскладушку, перину, крахмальные простыни, накормила завтраком. И я, воодушевлённая, пошла пробоваться в ЛГИТМИК на курс Малеванной. «Очень мило», – сказала Малеванная, прослушав меня. Но когда объявляли список тех, кто допущен до экзаменов, моя фамилия не прозвучала.

Это было самое время для того, чтобы впасть в отчаяние.

Я вернулась на родину и устроилась на Ростовский машиностроительный завод в контору литейного цеха. Этот цех делал оборудование для макаронных заводов по всей стране. В литейном цеху было все по-настоящему: доменные печи, которые не останавливались, рабочие, которые трудились в несколько смен. Я сидела в маленькой конторке, где кроме меня, как сельди в бочке, теснились еще восемь человек, и обсчитывала какие-то табели. К концу года я спросила у кого-то из начальства: «А интересно, чьи должностные обязанности я сейчас выполняю?» Ты младший экономист, ответили мне. И я подумала: «Надо же, люди пять лет учатся, чтобы потом сидеть вот здесь, в этой конторке, и всю жизнь обсчитывать табели». От этой работы я жутко уставала, потому что надо было вставать в шесть, ехать через весь город на завод, я вся пропахла коксом, которым топили доменные печи, мне все время хотелось спать, работа была нудная и неинтересная, а вечером я допоздна засиживалась в театральной студии и не высыпалась хронически.

Я стала подумывать о смене места работы. Надо было на что-то жить, и я устроилась на работу в областное управление культуры – сначала была помощником по делопроизводству, а потом неожиданно стала, ни много ни мало, секретарем начальника областного управления культуры. В мои задачи входило печатать приказы, получать и отправлять почту, регистрировать её и отвечать на звонки. Звонков было так много, что после работы, оказываясь у кого-то в гостях, я на автомате брала трубку и отвечала: «Областное управление культуры! Слушаю вас!» – и только потом соображала, где нахожусь.

В то время, пока я играла развеселых девиц на сцене, моя сестра Оля все эти страсти воплощала в жизнь. В 13 лет уже выглядела на все 18 (хотя некоторые, например, я, и в 18 так не выглядели). Я была худеньким бледным существом с длинными ручками и ножками и на ее фоне здорово проигрывала. И хотя летом мы обе загорали до черноты, я все равно оставалась бледной тургеневской барышней, а она была местной Моникой Беллуччи. Если мы были рядом, на меня не смотрели. Да что там, меня просто не было. Олей очень живо интересовались ростовские парни. А она интересовалась ими. Морочила им мозги, крутила, как хотела. У нее всегда была масса друзей, подруг, шумные компании, вокруг нее бурлила реальная осязаемая жизнь. Они тусовались, загорали, ездили куда-то. Естественно, пробовали всевозможные горячительные напитки. Меня, кстати, эта тема абсолютно минула. Я помнила о папиной зависимости и категорически не хотела играть в эти игры сама. Меня это все никак не воодушевляло. А соблазны, конечно, были. Ростов всегда славился обилием хорошей рыбы и раками, которых тут ловили и ели в любой ситуации, в любых компаниях и по любым поводам. У каждой семьи был свой секрет приготовления раков, но одно оставалось неизменным – они обязательно сопровождались пивом. По такому случаю мужчины брали трехлитровую банку, которая носила гордое название баллон, погружали ее в авоську, с которой сейчас за продуктами ходят светские львицы, а тогда она была неизменным атрибутом любого забулдыги, и шли к бочке. Меньше трех литров не имело смысла покупать – что там пить-то, считали ростовчане. На любой улице можно было встретить такую бочку, рядом с которой на табуретке сидела дама, она брала банку, открывала краник и наливала под завязку страждущим. Антисанитария полнейшая, но никто не болел никакими страшными болезнями и пандемий не наблюдалось. В общем, раков ели все, и пиво пили даже младенцы, но я каким-то чудом избежала этого пристрастия. Оля не чуралась веселых компаний и к алкоголю относилась легче.

Я помню день, когда она объявила нам о скором прибавлении в нашем небольшом семействе. Мы втроем – я, бабушка и сестра – сидели на диване. И вели дискуссию о том, что подарить нашим родственникам на рождение ребенка. «Давайте подарим коляску», – предложила бабушка. «Кстати, мне тоже скоро будет нужна коляска». Мы с бабушкой переглянулись. Сестра в тот момент встречалась с молодым человеком, недавно вернувшимся из армии. Поженились Ольга с Юрием, отцом ребёнка, не сразу. Жених размышлял, стоит ли ему связывать себя столь серьезными узами на всю жизнь, но его мама, вероятно, настояла на свадьбе. О прерывании беременности речь, естественно, не шла. «Ничего, не бойся, воспитаем», – сказала наша бабушка. Быстро организовали встречу с новоиспеченными родственниками, сыграли свадьбу, чтобы не особо затягивать событие и не ждать, когда у сестры появится уже заметный живот. Разрешение на свадьбу несовершеннолетней Оли подписывала бабушка.

Поженились они в феврале 1984 года, а мой племянник Саша родился уже в апреле. Оля собиралась устроиться на завод Ростсельмаш, но, не успев выйти из первого декрета, пошла в следующий отпуск, и в мае следующего года на свет появилась моя племянница Анечка.

Я опять собралась с силами и поехала в Москву штурмовать театральные вузы. Тщательно подготовила программу. Но опять ничего не вышло. И я уже было решила закрыть для себя тему с поступлением в театральное училище раз и навсегда, но тут снова помогли добрые люди. «Ты откуда? Из Ростова? Так почему же ты не хочешь попробовать поступить в училище в своем родном городе? Это будет проще, и говор твой там никого не смутит», – сказали мне в комиссии. Я, махнув на все рукой, вернулась домой, разыскала справку о том, что год назад была допущена в училище имени Щепкина на конкурс. И отправилась с этой справкой в Ростовское училище искусств. Справка произвела действие и на комиссию – на меня посмотрели с уважением, и на меня саму – я чувствовала себя гораздо увереннее. И в результате я поступила на театральное отделение легко и непринужденно, с высшим проходным баллом. Больше всего на финальном собеседовании наших педагогов впечатлило мое знание современного кинематографа. Еще когда я училась в школе, наш преподаватель в студии пантомимы, страстный киноман, водил нас на полузакрытые показы Ростовского киноклуба, где крутили фильмы Антониони, Феллини, Бергмана. Уж не знаю, где они тогда добывали эти ленты, но я пересмотрела тогда очень много серьезных фильмов. Когда на собеседовании я начала рассуждать о фильмах «Сталкер», «Зеркало» Тарковского, «Земляничная поляна» Ингмара Бергмана, «И корабль плывет» Феллини, о фильмах Антониони, меня слушали, раскрыв рот, даже преподаватели с кафедры. Мне показалось, что некоторые из них не знали всех тех имен, которые я перечисляла. Очень это их впечатлило. И я поступила достаточно легко.