Ирина Агапеева – Исповедь о женской тюрьме (страница 39)

Транзитная тюрьма дружелюбно встретила своими «шкафчиками». Запихнув меня в один из них, конвойные на время обо мне забыли. Сквозь просверленные дырочки я наблюдала суету, которая творилась в приемной. Насколько я могла судить, это был какой-то этап, только непонятно прибывший или отбывающий. Кто- то сжалился надо мной, и меня выпустили. Сказали встать в конец длинной шеренги арестантов. Мне не терпелось и не сиделось на месте. Я подпрыгивала и высматривала, что там происходит и с кем бы поговорить. Но помня строгие правила, установленные в этой тюрьме, помалкивала.

В какой-то миг я заметила знакомое лицо. Этот парень вез меня на поезде. Конвойный из нашего этапа! Он как раз проходил мимо, и я схватила его за руку.

— Вы из Симферополя?

— Да, а что?

— Приехали или уезжаете?

— Привезли этап и уже уезжаем назад.

— А меня заберете?

— Этап уже сформирован. Тебе придется подождать неделю.

— Нет, — взмолилась я, — пожалуйста, заберите меня отсюда.

— Как фамилия?

Я назвала, и он ушел. Вытянув шею, мне удалось увидеть, как он подошел к столу, где лежала груда папок с делами. Конвоир покопался в ней и, вынув нужную, направился к начальнику этапа.

Небрежно так сунул тому в руки мою папку и говорит:

— Вот эту еще забыли.

Начальник конвоя рассеянно глянул туда:

— Где она? Забирай быстро и выдвигаемся.

Парень подмигнул мне, а я затанцевала на месте и заорала: — Ура!

Кто-то из охранников недобро на меня покосился, но мне уже было плевать, теперь я была вне их юрисдикции. Я ехала домой! Паренек, что спас меня от пребывания на ненавистной транзитной тюрьме — еще один образец человечности. Того, что мы не безнадежны. Весь свой путь там я встречала таких вот людей. Пусть он был один на сотню, но может когда-нибудь он спасет мир, кто знает?

Поезд, поезд, милый поезд! Мне предоставили отдельное купе. Пребывала я в нем в гордом одиночестве, потому что женщин больше не было. Парни из нашего этапа вновь улыбались мне и махали руками. Казалось, что я и забыла, как выглядят мужчины. Почему-то не видя противоположный пол, все тут же начинают по нему скучать буквально спустя пару дней.

В Днепропетровске мне дали банку консервов «рис с мясом». Обычную жестяную банку. И что мне было с ней делать? Так как нам запрещалась иметь что-то острое, то эта банка становилась просто насмешкой. К тому же в СИЗО в Симферополе ее все равно отберут. Очень щедро!

В поезде товарищи по несчастью передали мне еды. Я закатила пир! Многие получили передачи от родных, поэтому у меня были даже фрукты, которых я не видела уже много месяцев. Ночь прошла относительно спокойно. Все тот же паренек даже принес мне подушку, и я спала как королева. Посреди ночи открылась решетка в мое купе, и зашел начальник этапа. Я удивленно и сонно смотрела на него, а он мягко так и по-доброму говорит:

— Давай потрахаемся.

Я опешила и даже не нашлась, что ответить, только рассмеялась. Он даже и не настаивал особо, так обыденно и спокойно это сказал. Произнес это без страсти и вожделения, словно предложил в шашки сыграть, чтобы скоротать время в дороге. Даже жалко его стало. Что у него за жизнь такая? Где его жена? Ушла от него, потому что работа у него ужасная, дома его нет все время и общается он с гадкими зэками? Или ждет его в передничке дома, а он вот так вот развлекается? Простой мужик среднего неопределённого возраста. В какой-то миг я настроилась отстаивать свою честь, но он как пришел, так и ушел, тихо закрыв за собой решетку.

Я спала под мерный стук колес и проснулась от того, что поезд остановился. Спустя несколько минут послышался шум и крики охранников, смех, суета. Прибыл джанкойский этап. Я встала и подошла к решетке в надежде что-то рассмотреть, но так как мое купе находилось с противоположной стороны от входа, и просунуть голову сквозь решетки я не могла, то так ничего и не увидела. Конвоиры открыли соседнее купе, и послышались женские голоса. Я теперь всегда была рада компании, неловкости, которая возникала прежде при виде новых лиц, теперь как не бывало. Мы все были в одной лодке, все одинаковые, поэтому и воспринимали друг друга одинаково. Но попутчиц я так и не дождалась. Их всех загрузили в соседнее купе и закрыли решетку. Бедняги, подумала я. Джанкойский этап обычно был самым многочисленным, не считая Керченского, куда собирали всех: из Керчи, Феодосии, Щёлкино, и везли одним поездом. Атак как это были самые криминогенные районы Крыма, то и этап получался самый многочисленный. И вот их всех закрыли в одно купе, тогда как я наслаждалась простором. Да еще и с подушкой.

Утешала только одна мысль — девушки ехали из дома, из родного ИВС. Туда пропускали разнообразную домашнюю еду, которой жители СИЗО не видели. Вот поэтому в дни, когда приезжал кто-то с этапа, частенько в камере закатывали пир. Однажды кто-то привез муку, уж и не знаю, как ей удалось избежать шмона. Вот тут уж тетя Женя кормила нас вкусностями!

Девчонки шумели, смеялись и болтали, а я была как бы за пределами этого гомона. Они и не знали до последнего момента, что в соседнем купе кто-то был. Больше уснуть не удалось. Соседей было слишком много, да и эмоции били через край. Наверняка кто-то ехал впервые, испытывая тот же страх, что и я когда-то. Этим новеньким было проще, ведь они были не одиноки, как я в первые дни. Их попутчицы могли объяснить, что к чему, да и шанс попасть с землячками в одну камеру был велик.

Утром мы прибыли домой! Сам воздух был родным, даже стены тюрьмы мне показались до боли знакомыми и привычными. Меня переполняло счастье и просто-таки эйфория. В воронке девчонки удивленно обратили на меня внимание и косились всю дорогу. Я сияла, как медный грош, и видимо их сбивало это с толку. Чему тут радоваться? Но, наверное, всегда и во все века человек испытывает подобные чувства, возвращаясь домой. Не знаю, что можно назвать домом, это слишком широкое понятие, слишком обширное и всеобъемлющее. В разное время оно может изменяться, каждый находит что-то свое в этом понятии. Для меня сегодня, здесь и сейчас, домом был мой родной город и СИЗО. Знакомые стены, знакомые лица охранников. Один из них узнал меня и сказал так, словно мы с ним друзья:

— О, привет, а ты чего здесь?

— Я вернулась! — завопила я, а он снисходительно улыбнулся и побежал дальше с какими-то бумажками.

Мы стояли на конверте и ждали переклички. Выглянул Андрей-Шприц.

— Андрюха! — закричала я, подпрыгивая на месте как ребенок и размахивая руками. Охранники обернулись, чтобы мгновенно пресечь подобное поведение, но увидев меня, занялись своими делами. Стоявшие рядом женщины, разинули рты. Шприц заметил меня и подбежал:

— Привет, ты вернулась?

— Ага! И у меня письмо для тебя.

У него от волнения даже руки задрожали. Как бы мы ни были уверены в себе, но все же рисковать Катиным письмом не стали. Внезапно мог появиться кто-то настроенный недоброжелательно и письмо забрать, а ценность этого послания для Андрея была слишком велика.

— Я приду к боксику, — прошептал влюбленный и убежал. Ему еще предстояло поработать: взять кровь, отпечатки, взвесить и сфотографировать вновь прибывших.

После переклички нас отправили проходить обязательный осмотр и обыск. Слава богу, на этот раз я была лишена этого сомнительного удовольствия и в одиночестве дожидалась остальных в боксике. Когда туда впихнули джанкойский этап, жизнерадостность моя поубавилась. Человек двадцать, сумки до потолка, катастрофическая нехватка воздуха. Я даже с тоской вспомнила о «шкафчиках» в Днепропетровске. Сидишь там себе один, дышишь через дырочку — красота.

Наконец охрана разошлась, и пришел Андрей. Он открыл дверь и выпустил меня на воздух. Остальные с завистью и негодованием посмотрели на такие привилегии, и думаю, последующий час обсуждали меня и за что же мне такие поблажки.

Мы расположились прямо под дверью боксика. Андрей с жадностью вчитывался в письмо, и я с улыбкой подумала, что этот клочок бумаги будет его верным спутником долгие дни и ночи, пока он не выучит его наизусть, не запечатлеет каждую букву, написанную мелким почерком его возлюбленной. Он спрятал письмо и сказал:

— Ты чего-то хочешь?

— Ага, всего хочу. У меня, кстати, вот, — я достала банку консервов, врученную мне в Днепропетровске.

— Нет проблем.

Он ушел и вернулся с открытой и подогретой банкой риса. Обещанного мяса там конечно не было, да и рис не был вкусным, но я ела и не жаловалась. Андрей принес стаканчики и водку, и ее вкус показался манной. Это при том, что водку я никогда не пила. Но теперь от всего запретного становилось просто потрясающе приятно. Тепло разливалось по внутренностям, успокоение захлестнуло волной. Все тело расслабилось, и казалось, что теперь я в безопасности, что теперь точно ничего плохого со мной не случится. До последнего момента я и не понимала, в каком напряжении постоянно нахожусь. Все время жду подвоха, жду беды, непредсказуемого поведения властей или незнакомых людей. Ощущалась непрерывная борьба, пусть и не физическая, но с самой собой, со своим разумом, своими чувствами.

Это было тяжело, почти невыносимо. У многих мозг просто отказывался переваривать все, что приключалось с его обладательницей. Я наблюдала такую картину, когда была на касачке. Одной девушке пришло письмо о гибели ее ребенка. Это так тяжело было слышать даже мне, что подробностей я не знаю. У матери был такой шок, что она упала в обморок, а когда очнулась, ровным счетом ничего не помнила о письме. Она была даже излишне весела, пела себе под нос, бегала по комнате, шутила. Мы косились на нее какое-то время, потом кто-то тихонечко сжег письмо со страшными вестями. Когда я уезжала, она тихо-мирно жила, так и не вспомнив о трагедии. Так что хоть в чем-то в кино не врали.