Ирина Агапеева – Исповедь о женской тюрьме (страница 18)

Мы слушали друг друга, сочувствовали и принимали все близко к сердцу. Если в камеру попадала совсем юная девушка (как я), то остальные проявляли просто материнскую заботу. Почти у каждой были детки, а материнский инстинкт никто не отменял. Обо мне заботились, давали советы и учили уму-разуму. Всех, кто провел со мной долгие месяцы, я вспоминаю с теплом. Иногда мы могли и поссориться, но это как в любой семье — давало повод помириться и сделать отношения еще крепче. Нет в женщинах истиной злобы, если она и появляется, то только под давлением обстоятельств.

Убийцы наши ведь тоже были не хладнокровными монстрами. Глухая бабка Нина, например, одного из своих ухажеров толкнула костылем. Ну не виновата она, что ухажеру было под восемьдесят, и у него что-то лопнуло в голове, и он умер у нее в доме. Заподозрить Нину в преднамеренном убийстве не смог бы никто, но ее судьба все равно была предрешена. Попадались, да, не спорю, и такие, что мороз по коже пробегал от их историй, но повторюсь, это было крайне редко. За все то время, что я пробыла в тюрьме и познакомилась с огромным количеством людей, я могу насчитать от силы человек пять действительно опасных и хладнокровных.

Но никто ведь не будет разбираться, хорош ты или плох, да и нет таких критериев. Есть закон, и он один для всех. Конечно, для всех простых смертных.

Глава 10

Двери нашей камеры открывались для того, чтобы пригласить меня куда-либо намного чаще, чем для кого-то другого. До суда было еще очень далеко, следствие велось на полную катушку. Спустя пару месяцев открылась кормушка, и назвали мою фамилию. Охранник предупредил, чтобы через час была готова.

— Куда?

— В дурдом тебя повезут.

— Ясно.

Я уже ничему не удивлялась. Говорила и делала все, как велели.

— Тетя Женя, — спросила я, когда охранник ушел, — зачем в дурдом? Я не понимаю.

— У тебя же статья тяжелая. Все, кто совершил тяжкие преступления, проходят освидетельствование.

— Понятно. Так что, может, надо прикинуться?

— Милая моя, да кому какое дело? Для них же это просто формальность. Никто не будет вникать в твое психическое состояние и изучать мотивы твоего поступка. Забудь об этом. Мы же не в Америке.

— Жаль. И адвокат мне ничего не говорил об этом. И как вести себя не предупреждал.

— А что он вообще делает? Сдается мне, что он мутит воду.

— Но это же адвокат… Хотя вы правы, делает он крайне мало. Только письма передает и сидит молча на допросах. С ним, конечно, спокойней, но все же…

— Ладно, куколка, собирайся давай в поездку. Может еще с кем познакомишься.

Камере нашей очень неплохо перепадало от моих путешествий. Каждый раз я знакомилась с кем-то, и потом нам присылали и сигареты, и кофе, и конфеты, чтобы побаловать. Такие передачи невесть от кого, я всегда раздавала на камеру.

Женя это обожала и считала моим талантом. Я же не применяла никаких особых методов, просто радовалась, когда шла куда-то и всегда улыбалась. Это срабатывало, и слава шла впереди меня. Часто, когда я с кем-то знакомилась, меня сразу узнавали, говорили, что слышали обо мне и что я молодец. Какой женщине это не будет приятно?

Собравшись, я в нетерпении ожидала поездки. Это было событие из ряда вон, ведь я буду находиться не только в тюрьме, а поеду куда-то. Наконец за мной пришли. Сначала, как обычно, отправили в «боксик» для ожидания машины. Боксиком называлось крошечное помещение размером два на два. Бетонные стены, маленькая лавочка и бочка в углу. Бочка была предназначена, чтобы справлять нужду, но если мужчина еще смог бы это сделать, то женщина — вряд ли. Ну, только если она двухметрового роста. Бочка была высотой мне по пояс и стояла здесь видимо просто для интерьера. Хотя нет, она всегда оставалась полной почти до краев. Явно не женщины были к этому причастны. Аромат стоял еще тот. Как ее, интересно, опорожняли? И делали ли это когда-то? Может, дожидались естественного испарения, и тогда кто- то мог снова ей воспользоваться? Но, к счастью, просидеть в боксике мне пришлось совсем недолго, через час меня вывели на свет божий. Это было именно так, потому что из тюрьмы меня действительно вывели на тюремный двор, где светило солнце и был свежий воздух. Я радовалась как ребенок. Рядом стоял «воронок», и меня любезно пригласили в него. Забираться в воронок довольно нелегкое дело, потому что он высокий и редко когда бывает лестница. А вот однажды мне посчастливилось спускаться из него с наручниками за спиной. Вот уже где необходима сноровка. Здесь, в СИЗО, меня знали, и конвойные чаще всего помогали, не доводя до абсурда ситуацию.

Радость моя тут же улетучилась, потому что именно для меня был уготован еще один сюрприз. В воронке стояло несколько скамеек, привинченных к полу, которые предназначались, увы, не мне. На них уже сидели другие заключенные — мужчины, а мне предложили пройти в «стакан». Так у них называлась маленькая железная каморка внутри воронка. По всей видимости, для особо опасных преступников. Но так как они не могли (или не хотели) сажать меня рядом с парнями, меня заперли в этот стакан. Поездка была ужасна. Я могла стоять там полусогнувшись (выпрямиться в полный рост не могла, но и сесть было некуда), держаться не за что, полная тьма. Это было похоже на аттракцион, можно катать желающих получить острые ощущения.

Поездка в стакане это просто издевательство, сродни пытки. Меня мотало из стороны в сторону, а к концу путешествия на теле не было живого места от ударов о железные стенки. От темноты и дезориентации тошнило и вот-вот могло вывернуть наизнанку. При всем этом приходилось терпеть и поддерживать светскую беседу с молодыми (и не очень) людьми. Кошмар! Когда машина, наконец, остановилась, прибыв к месту назначения, мне уже было на все плевать, и притвориться сумасшедшей не составило бы труда.

Интересно, власти вообще в курсе того, как транспортируют заключенных? И опять эта

дискриминация по половому признаку! У них вечно не хватает средств ни на машины, ни на еду, ни на унитазы. Может, если отпустить половину «злостных

преступников», можно было бы решить какие-то проблемы?

Свежий воздух — слаще всего. Теперь я могла потянуться и размять ноги, повертеть головой, рассмотреть своих спутников. Как приятно было стоять посреди двора и ощущать себя почти свободной! Это был простой больничный двор, хоть и огражденный бетонной стеной, но без колючей проволоки и решеток на окнах. Остальные заключенные толпились неподалеку и рассматривали меня, но не пытались заговорить. Мы все ждали, когда нас пригласят в кабинет и когда же, наконец, начнется процедура освидетельствования.

Минут через пятнадцать меня провели в комнату — вполне обычный на вид врачебный кабинет. Сидело в нем сразу несколько врачей, и освидетельствование происходило всех и сразу. Как за те несколько минут, что врач пообщался с пациентом можно составить полную картину его состояния? Интересно много ли стран может похвастаться таким профессионализмом? Где еще врач в состоянии поставить диагноз сразу пяти пациентам в течение пяти минут? Причем это же была официальная процедура, а не просто личная консультация любителя. Не так много привезли заключенных, чтобы делать эту работу спустя рукава.

Исходя из принципов права, наверняка мне должны были бы разъяснить, что здесь происходит, показать документ, на основании которого проводится освидетельствование (постановление следователя или суда), спросить моего согласия. Такие экспертизы назначаются, если преступление было совершено с особой жестокостью, либо безмотивное действие, нелепое поведение, признаки невменяемости либо же психические отклонения в анамнезе. Я не страдала ничем подобным, жалоб на меня никаких не поступало, да и преступление мое особо жестоким назвать было никак нельзя. Но следователь решил по-другому. Скорее всего, хотели сделать все по правилам, так чтобы не к чему было придраться. Вот и отправили меня сюда.

Естественно, никто мне ничего не разъяснял, нарушая мои права каждую минуту. Противная старая врачиха даже не взглянула на меня и спросила, уткнувшись носом в бумажки:

— Имя, фамилия?

Я ответила.

— Понимаете, в чем вас обвиняют?

— Да.

— Ладно. Следующий.

Вот и все освидетельствование. Наверное, если бы я даже захотела прикинуться сумасшедшей, мне бы это не удалось. Как я ни мечтала, что мое пребывание за стенами тюрьмы продлится дольше, но вся поездка заняла от силы час.

Вновь меня отправили в ненавистный стакан, и все повторилось. Обратно ехать было уже грустно. Я просидела в боксике несколько часов, до самого ужина, пока меня не отправили назад в камеру. Теперь я понимаю, что мне несказанно повезло, что сидела я там одна. Хоть и хотелось нестерпимо в туалет, но воспользоваться удобствами было просто выше моих физических возможностей. Поэтому я влетела в камеру, как в рай.

Глава 11

СИЗО можно сравнить с государством. Оно живет по своим определенным законам и имеет территорию, власть, валюту и налоги. Каждая камера это республика. Все мы подчинялись одним правилам, сложившимся задолго до нашего здесь появления. Никто не спорил и не лез со своим уставом. Но на женской половине множество бессмысленных (с моей точки зрения) тюремных законов не выполнялось. Основными нашими принципами были те же, что и в обычном обществе: не кради, не доноси, помогай, если можешь. А не можешь, просто не мешай жить другим.