Ирэна Рэй – (не) Желанная. Сапфировая герцогиня (страница 50)

Риченда чувствует жар его ладони сначала через ткань платья, а затем ловкие пальцы пробираются под него, Рокэ подхватывает её ногу под коленкой и… изумлённо охает, когда под нижней юбкой не обнаруживает ничего, кроме подвязок и чулок, и тогда Риченда смеётся, глядя на выражение его лица.

Пользуясь его замешательством, она, придерживая подол, садится к мужу на колени и обхватив его лицо руками, целует, приникая к его губам и заигрывая с его языком. Рокэ мгновенно загорается, жарко отвечая.

Риченда сползла ладонями на его шею, торопливо развязала шейный платок, затем распахнула камзол и положила руки на рубашку, различая под ней лихорадочно колотящееся в груди сердце, а оттуда уронила их к ремню и потянула за серебряную пряжку.

Рокэ шумно вдохнул и слегка прикусил губы жены в поцелуе.

— Я не планировал здесь, — сказал он, на миг оторвавшись от неё, но его голос — низкий и страстный, дрожал от едва сдерживаемого желания. Он подводил его, впрочем, как и тело.

Прелестная улыбка, полуплутовская-полусерьёзная, скользнула по губам девушки.

— Я планировала, — волнующим шёпотом ответила Риченда, бросая на мужа соблазнительный взгляд из-под длинных ресниц и, не дожидаясь ответа, дёрнула завязки шнуровки на его штанах и, справившись с ней, вытянула наружу нижнюю часть рубашки, высвобождая из-под батистовой полы быстро наливающуюся кровью плоть. — Но у нас мало времени.

— Значит, обойдёмся без прелюдии, — усмехнулся Рокэ.

Его руки вновь проникли под юбки, он подхватил её бедра снизу и, слегка приподняв, плавно опустил на себя.

Ощущая его глубоко внутри, Риченда с тихим стоном выдохнула и, вцепившись в крепкие мужские плечи, начала двигаться, ритмично покачиваясь в такт экипажу. Рокэ вновь приник к её губам в жарком поцелуе, и её губы послушно раскрылись, сладостно отвечая.

Они на мгновение отстраняются друг от друга — только для того, чтобы встретиться взглядами. В её широко распахнутых глазах — любовь, в его — восхищение.

— Такая чистая и одновременно сводяще с ума порочная, — прошептал Рокэ, и его голос, в сочетании с прерывистым дыханием и голодными движениями рук, вызвал у неё горячую волну вдоль позвоночника.

Всё вокруг померкло — стук колёс экипажа, катившегося по булыжной мостовой, барабанящий по крыше дождь, осталось лишь невыносимое желание, требующее удовлетворения. Риченда закрыла глаза, отдаваясь бешеному ритму, такому же неистовому, как непогода за окном.

Они заканчивают в спешке, суматошно и ярко, почти одновременно — под шум колёс замедляющего экипажа.

— Вы не перестаёте меня удивлять, герцогиня, — с трудом переводя дыхание, говорит Рокэ, и карета, в которой они сейчас сидят, бесстыдно полуобнажённые, останавливается.

— Возможно, я ещё чем-нибудь смогу удивить вас, герцог, — в тон ему ответила Риченда. Она знает, что впереди у них ещё целая ночь, и разожжённый ею пожар будет бушевать до рассвета.

Глава 51

Недовольно поморщившись, Робер в третий раз перевязал шейный платок и критически оглядел себя в зеркале.

Кажется, он недурно выглядел в тёмно-сером камзоле, расшитом серебром, из-под рукавов которого выглядывали манжеты белоснежной рубашки.

Эпинэ нервно одёрнул рукав и отвернулся от зеркала. С каких пор его стало заботить, как он выглядит?.. Робер безотчётно потёр шею, пытаясь воссоздать в памяти алую улыбку и золотистый перелив карих глаз прекрасной баронессы, о которой не переставал думать на протяжении вот уже трёх недель, с того самого дня, когда познакомился с Марианной.

Было в ней что-то пробуждающее в нём юношеское волнение, отменяющее весь его предыдущий опыт отношений с женщинами, лишающее привычного спокойствия. Марианна отличалась ото всех дам, с которыми он когда-либо был знаком, этим привлекала и интриговала. Он не мог понять, искренна она или лишь вежлива, не различал подлинной радости и притворного восторга в её словах, не мог рассмотреть подсказок в янтарности её глаз или движениях тонких пальцев.

Таинственная женщина, которую Робер хотел разгадать. И оттого он сейчас волновался перед встречей с ней, словно юнец на первом свидании.

Он так стремился вновь увидеть её, что, едва вернувшись в столицу, был готов броситься к её дому. Робер наскоро принял ванну, переоделся и быстро написал записку Рокэ о том, что вернулся и завтра готов принять дела у полковника Мевена, временно исполняющего обязанности коменданта Олларии.

Рокэ просил его не задерживаться в Эпинэ, потому что был нужен ему в столице, и Робер провёл дома лишь десять дней — срок, казавшийся катастрофически малым после шести лет изгнания.

Робер остановил Дракко на развилке. Впереди на пологом холме возвышался замок. Массивный, сложенный из светло-серого камня со стрельчатыми окнами и многочисленными башнями. Он знал в этом доме каждый уголок, каждый потайной коридор и закуток. Как же он скучал по нему! Сердце защемило, Робер улыбнулся и глубоко вдохнул. Воздух был чистым, прозрачным, с едва уловимой горчинкой полыни и свежестью близких лугов — по-особенному вкусным, родным до дрожи.

Он пришпорил коня, направляясь к воротам, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее. Там, за этими стенами, ждала мать.

Жозина, одетая в серое траурное платье с сизыми кружевами по прямоугольному вырезу, нервно комкала в тонких пальцах алый платок с чёрной каймой, он был влажным, видимо, мать плакала перед встречей с сыном.

Робер поднял на неё глаза, и сердце его болезненно сжалось. Лицо матери было бледным и усталым, тёмные потухшие глаза изнеможённо смотрели на него, по щекам катились слёзы. Хотелось верить, что на этот раз плакала она хотя бы от радости.

— Ро! — только и смогла вымолвить она, шагнув к нему и заключая в объятия.

Робер прижал подрагивающие плечи и спрятал лицо во вдовьей вуали, покрывающей совсем седые волосы. Шесть лет назад у матери были чёрные, как смоль, косы — густые, тяжёлые, которыми она гордилась. Шесть лет — и целая жизнь, полная горя.

— Жозина, — по старой привычке он по-прежнему звал её по имени. — Не плачь…

Она чуть отстранилась, обхватила лицо сына узкими ладонями и, всматриваясь в него так, словно не верила происходящему, тихо прошептала:

— Вернулся, — прошептала она одними губами, и в этом шёпоте было столько боли и столько надежды, что у Робера защипало в глазах. — Живой.

Она провела пальцами по его щеке, по скуле, по линии челюсти — будто запоминала, будто пыталась убедиться, что это не сон. Потом вдруг улыбнулась — робко, неуверенно, впервые за многие годы, — и Робер понял, что ради этой улыбки готов был пройти через что угодно.

Первые дни были трудными. Жозина боялась выпускать его из виду. Стоило Роберу выйти из комнаты, как она находила его через несколько минут — в библиотеке, в кабинете, во внутреннем дворе — и смотрела так, будто он мог исчезнуть в любой момент. Она боялась снова потерять его.

Робер рассказывал ей о своей жизни — без прикрас, без утайки. Жозина слушала молча, только иногда сжимала его руку в особо страшных местах рассказов, и в глазах её понемногу загорался огонёк — слабый, робкий, но живой.

На пятый день она впервые засмеялась. Робер рассказывал о том, как пытался научить Дракко танцевать — конь оказался с характером и категорически отказывался понимать, зачем нужно переступать с ноги на ногу под музыку. Жозина представила эту картину и вдруг рассмеялась. Тихо, удивлённо, словно сама не ожидала от себя этого. Робер замер, боясь спугнуть этот смех. А потом рассмеялся следом — свободно, легко, впервые за долгие годы.

На седьмой день она вышла к завтраку не в траурном сером, а в тёмно-бордовом платье с золотистой вышивкой. Волосы её были убраны в аккуратную причёску, а не спрятаны под вдовьей вуалью. Она всё ещё была бледна, всё ещё слишком худа, но в глазах уже не было той мертвенной пустоты, что встретила его в первый день.

— Тебе очень идёт, — заметил Робер, целуя её в лоб.

Жозина улыбнулась — уже увереннее, теплее — и положила ему на тарелку самый румяный пирожок, как в детстве.

На десятый день она впервые заговорила о будущем.

— Ты останешься? — спросила она. Голос её звучал ровно, но Робер уловил в нём затаённую тревогу. — Или… тебе снова нужно будет уехать?

— Я буду приезжать, Жозина, — ответил он мягко. — Насколько смогу. Эпинэ — мой дом. Я не брошу его снова.

Она долго молчала, глядя на огонь в камине. Потом медленно кивнула.

— Ты вырос, Ро, — сказала она тихо. — Ты стал настоящим мужчиной, и я горжусь тобой.

Он взял её руку и поцеловал. Жозина улыбнулась сквозь слёзы и погладила его по голове, как когда-то, в те далёкие счастливые времена, когда они были просто семьёй, а не жертвами чужих интриг.

В тот вечер она впервые за долгие годы спела. Старую колыбельную, которую певала ему в детстве, — тихо, волнуясь, но так пронзительно-нежно, что у Робера перехватило дыхание.

Мать оживала. Медленно, по крупицам, но оживала. И это было лучшим подарком, который могла преподнести ему судьба.

В особняке Капуль-Гизайлей Робера встретил уже знакомый круглолицый барон с заискивающими манерами и невзрачной внешностью. Ленты и кружева, украшавшие его жёлтый камзол, колыхались в такт семенящей походке.

— Мой дорогой герцог! — хозяин дома кинулся к нему с азартом почуявшей добычу борзой. — Какой приятный сюрприз.