Ирен Софи – Стрелец из будущего (страница 3)

Фраза прозвучала как намек на что-то большее, чем сегодняшний бой, и я снова почувствовал уже знакомую занозу от недосказанности.

- Что ты имеешь в виду? - спросил я осторожно.

Игнат Фомич внимательно окинул меня взглядом.

- Ничего, - сказал он. - Проехали.

Развернул коня и отъехал к голове колонны, оставив меня наедине с уверенностью, что вокруг меня плетется какая-то история, известная всем, кроме меня самого, и что рано или поздно она догонит меня в самый неподходящий момент.

Остаток пути до места привала обоз двигался медленнее, с удвоенными дозорными по флангам. Я держался ближе к средней повозке и один раз поймал взгляд боярыни сквозь приоткрытую занавесь. Она смотрела на меня без улыбки, скорее с тем же оценивающим взором, что и в момент нашего знакомства, - будто пыталась решить какую-то задачу, в которой я был неизвестной переменной.

На привале, когда стемнело и обоз встал лагерем у реки, один из ее людей - пожилой слуга с седой бородкой - подошел ко мне с приглашением.

- Боярыня Любава Дмитриевна велела кликать тебя к костру. Благодарить желает как должно, не на бегу.

Имя, произнесенное полностью - Любава Дмитриевна, - показалось мне странно точным попаданием, будто где-то в глубине памяти прежнего хозяина тела оно уже было знакомо. Я списал это на совпадение и пошел за слугой к отдельному костру, разложенному чуть в стороне от общего лагеря стрельцов.

Она сидела на раскладном стульце - редкость по здешним меркам, привезенная, видно, из самого имения, - завернутая в плащ, с распущенными для просушки после дневной тряски волосами, темными, тяжелыми, спускавшимися ниже плеч. Без убруса и дорожной строгости она выглядела моложе и одновременно уязвимее - но стоило ей поднять на меня взгляд, вся уязвимость мгновенно исчезла, спрятанная за той же холодной, оценивающей прямотой, что и днем.

- Садись, - сказала она, кивнув на бревно напротив.

Я сел.

- Благодарю за жизнь, стрелец Вадим, - произнесла она формально, будто зачитывала обязательный текст. - Твоему сотнику пошлю грамоту с похвалой, коли доедем.

- Не за что благодарить, - ответил я. - Служба такая.

- Служба, - повторила она снова с тем же нажимом, что и в прошлый раз. - Многие годы служилых людей повидала, стрелец. Служба глаза не столько холодными делает, сколько твои.

Замечание застало меня врасплох - не содержанием, а точностью. Она разглядела во мне что-то чужеродное быстрее, чем кто-либо из местных, кто знал меня - точнее, прежнего хозяина этого тела - годами.

- Может, оттого, что жизнь такая, - сказал я осторожно, стараясь звучать уклончиво, не разжигая любопытства.

Она чуть прищурилась, и в свете костра это выражение показалось мне почти хищным.

- Может, - согласилась она. - А может, оттого, что ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь. Не пугайся, - добавила она, увидев, видимо, что-то в моем лице, - я не о колдовстве толкую. О людях, которые прячут больше, чем показывают. Я таких насмотрелась при дворе - знаю повадку.

Я промолчал, взвешивая, насколько опасен этот разговор и насколько опасно молчание в ответ на него.

- Не отвечаешь, - заметила она с сухой, почти удовлетворенной ноткой, будто мое молчание подтвердило ее догадку лучше любых слов. - Ладно, стрелец. Секреты твои - твое дело, пока меня не касаются. А коли коснутся - спрошу иначе.

В этой фразе звучала не угроза в прямом смысле - скорее предупреждение, привыкшего держать под контролем все, что происходит в окружении, и не терпящего сюрпризов. Я понял, что передо мной не просто знатная женщина, которую случай поставил на моем пути, а игрок - расчетливый, внимательный, куда более опасный в своей тихой манере, чем любой разбойник с саблей.

- Как скажете, боярыня, - ответил я.

Она посмотрела на меня еще несколько секунд, а потом отвела взгляд к костру, давая понять, что разговор окончен.

- Ступай к своим, - сказала она. - Завтра рано выступаем.

Я поднялся, поклонился - жест, который тело выполнило само, без моего сознательного участия, - и пошел прочь от костра, чувствуя на спине ее взгляд. У своего костра я сел рядом с Микулой, который ничего не спросил, за что я был ему благодарен.

Я думал не о разбойниках, а о серых глазах, разглядевших во мне чужака. В этом веке, старательно учился быть незаметным, но эта женщина оказалась первой, для кого это не сработало. И я не знал, хорошо это или плохо.

Глава 3

Обоз тронулся с рассветом, и Игнат Фомич, объезжая колонну, велел удвоить бдительность - хотя никто из нас нуждался в напоминании после вчерашнего. Разбойники вернулись на исходе дня, когда лес снова сузился в неудобный для колонны коридор - то ли те же самые, зализавшие раны и решившие отыграться, то ли другая ватага, прослышавшая о жирном обозе. На этот раз они ударили из засады вдоль тракта, стрелами.

Первая стрела ушла в сторону, вторая воткнулась в передок повозки в ладони от возницы, а третья достала меня - вошла под ключицу, чуть выше края кольчуги, в тот самый миг, когда я разворачивал коня на звук тетивы. Боль пришла не сразу, с запозданием, а потом обрушилась разом, острая, режущая дыхание. Дальнейшее я помню рвано, кусками. Крик Микулы. Собственную руку, вцепившуюся в холку коня, чтобы не свалиться. Кого-то, оттаскивающего меня за поводья в сторону от свалки. Земля качнулась, небо мазнулось перед глазами серым, и на этом ясная память обрывается.

Очнулся я уже в повозке - не своей, чужой, устланной коврами и подушками, слишком богатой для стрелецкого обоза, - и первое, что увидел, было лицо Любавы, склонившейся надо мной так близко, что я различал крохотную морщинку между ее бровей.

- Не дергайся, - сказала она сухо, прижимая к моей ключице свернутую тряпицу. - Стрелу вынули уже, кровь заговорили. Дернешься - снова откроется.

Голос был тем же властным, каким она говорила у костра, но руки двигались иначе - быстро, точно, с той сноровкой, что не дается людям, никогда не видевшим крови вблизи.

- Ты… - начал я и осекся, потому что говорить оказалось больно.

- Молчи, - велела она. - Успеешь наговориться, коли выживешь.

Она не смотрела на меня, занятая перевязкой, и я воспользовался этим, чтобы разглядеть ее без опаски - тени под глазами, прядь волос, прилипшую ко лбу, красиво изогнутые губы…

- До моей усадьбы отсюда версты три, не больше, - сказала она, не поднимая головы. - Довезем. Дальше в Москву тебе трогаться нельзя - рана откроется в седле. Останешься у меня, пока не заживет.

Это прозвучало как распоряжение - таким же тоном она отдавала приказы дворне. Но мне почудилось некая неохота признавать очевидное: что она, вдова, о которой говорили, что она никого не подпускает к себе ближе, чем требует приличие, вдруг взяла на себя заботу о раненом стрельце, которого знала без году неделя.

- Благодарю, боярыня, - выдавил я.

- Не меня благодари, - отрезала она. - Себя. Кабы не прикрыл тогда меня - сейчас лежал бы не тут.

В ее усадьбе - в крепком, ладно срубленном тереме с высоким крыльцом, - меня поселили в отдельной горнице, светлой, с настоящими стеклянными окнами, роскошью, какой я не видел с самого попадания в этот век. Первые дни прошли в горячке - рана воспалилась, несмотря на все старания старухи-знахарки, которую Любава приставила ко мне неотлучно. Я то проваливался в жар, то выныривал на поверхность сознания, каждый раз заставая одну и ту же картину: свет свечи, тень у изголовья, и иногда - прохладную ладонь на лбу, которая я так и не понял, приснилась мне или была настоящей.

Наступил день когда, наконец, жар спал, и я, придя в себя, обнаружил Любаву сидящей у окна с шитьем в руках - тем занятием, каким скрашивают долгие часы у постели больного.

- Очнулся, - сказала она. - Добро. Знахарка боялась, что гнить начнет.

- Сколько я здесь? - спросил я.

- Пятый день. - Она посмотрела на меня. - Бредил все это время. Всякое говорил.

Внутри у меня похолодело. Горячечный бред не подчиняется контролю, который я так старательно держал в трезвом сознании все эти недели. Что я мог сказать вслух, лежа без памяти, в чужом тереме, перед женщиной, которая уже заподозрила во мне что-то не то у ночного костра?

- Что говорил?

Она отложила шитье на колени.

- Слова непонятные, - сказала она. - Не по-нашему вовсе. И имена - не здешние. И про машины какие-то железные, что сами ездят без коня. - Она чуть склонила голову. - Я решила, бред это, горячечный морок. Но ты вот странно себя ведешь, стрелец Вадим.

Я молчал, взвешивая ответ, а она, не дожидаясь его, продолжила - тише, без прежней властности в голосе:

- Не спрашиваю, кто ты. Спрашиваю одно: опасен ли ты для дома моего.

Вопрос был прямым, честным, и это заставило меня ответить так же прямо.

- Не опасен, - сказал я. - Что бы во мне ни было странного - оно не против тебя и не против твоих людей.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, будто пытаясь разглядеть ложь. Я выдержал этот взгляд, не отводя своего.

- Верю, - кивнула она. - Потому что глаза у тебя не лгут, даже когда язык молчит.

Она снова взялась за шитье, но что-то в комнате изменилось - напряжение, которое висело между нами, не исчезло, но сменило природу.

Следующие дни выздоровления прошли в этой новой близости. Она заходила проведать меня не реже двух раз на дню - иногда с делом, иногда без особой необходимости, - и разговоры наши постепенно теряли официальную сухость.