Ирен Софи – Искра для угасающего мира (страница 5)

Глава 8

Элориэль

Она видела сны. Я чувствовал их отголоски, как далекие раскаты грома за горизонтом, как дрожь в том самом магическом узле, что связал нас воедино. Волны смущения, стыда, животного возбуждения доносились до меня от Искры, горячие и хаотичные. А в ответ на них – глухой, ответный рев желания от того, кто сидел в темноте, словно голодный хищник, пробуждающийся от долгой спячки. Эта связь была живым, дышащим существом, паразитом, пустившим корни в наши души, и каждую ночь она цвела ядовитыми, пьянящими цветами. Я не просто чувствовал отголоски – я был вынужден становиться соучастником, незваным гостем на самом интимном пиршестве, где подавали мою собственную боль, мою ревность и то темное любопытство, что я в себе подавлял.

Я сидел у входа, вглядываясь в ночь, но видел не мертвый лес, а бурю внутри. Мои пальцы бессознательно сжимали эфес меча, впиваясь в узорчатую кожу рукояти так, что казалось, вот-вот треснет кость. Я желал одного – пронзить сталью эту дикую, примитивную связь, что зарождалась между ними помимо моей воли. Вырвать ее с корнем. Но я не мог. Узел был прочнее стали. И, что хуже всего, часть меня – та, что я старался подавить веками, – откликалась на этот хаос. Ее сны коснулись и меня. Образ ее тела, изгибающегося не под моими, а под его грубыми лапами, вызывал не только ярость. Жгучую, постыдную ревность. И… интерес. Глубокий, темный, как само это проклятие. Этот интерес был подобен древнему инстинкту, дремавшему в самой глубине моего существа, тому, что я пытался скрыть под слоями цивилизации и самоконтроля. Теперь же он пробуждался, шевелясь, как гадюка под камнем, напоминая, что я не так далек от этого дикаря, как хотел бы думать. Эта мысль была отвратительна и одновременно пленяла своей свободой, своим чистым, необузданным естеством, против которого я тщетно боролся все эти долгие, одинокие годы. Я был пленником не только этого леса, но и самого себя, и эта новая ловушка оказалась куда изощреннее и мучительнее любой каменной темницы.

Когда первые лучи утреннего света, бледные и больные, тронули горизонт, окрасив небо в грязные тона угасания, я поднялся. Мое движение было резким, словно я сбрасывал с себя оковы ночи, эти невидимые цепи, что сковывали меня куда надежнее железа.

—Вставайте, – мое слово упало, как камень, разбивая напряженное молчание, повисшее между нами тяжелым, липким покрывалом. – Мы теряем время.

Искра вздрогнула и села, избегая моего взгляда, ее пальцы судорожно вцепились в край плаща, будто ища в нем спасения. Ее щеки пылали румянцем стыда, который, казалось, был виден даже в этом тусклом свете. Бран поднялся молча, его движения были плавными, полными звериной грации, готовой в любой миг превратиться в смертоносный взрыв. Он всегда был готов к перевороту в барса и прыжку. Его глаза все так же пылали внутренним огнем, и в них читалось не просто желание, а вызов, брошенный лично мне, немой вопрос о том, кто я такой, чтобы стоять на пути природы. Мы двинулись в путь, погрузившись в гнетущую тишину Гнилого Леса, которая была гуще и тяжелее любого шума. Воздух был густым и сладковато-приторным, им было тяжело дышать, он обволакивал легкие, словно сироп из гнили и отчаяния. Деревья, казалось, следили за нами своими сучковатыми, похожими на когти ветвями, и шептались за нашими спинами, перешептываясь на языке старых костей и увядших листьев.

Я шел впереди, прокладывая путь сквозь эту чащу отчаяния, мое сознание было напряжено до предела, сканируя округу на малейшие признаки опасности – шелест, тень, сдвинутый камень. Но самая большая опасность была позади. Я чувствовал ее – нарастающее напряжение между ними. Магнитное притяжение, которое грозило взорваться в самый неподходящий момент, уничтожив все наши хрупкие планы.

Каждый их вздох, каждый случайный взгляд, которым они обменивались, жгли мне спину, словно раскаленные иглы. Я был буфером, барьером между двумя стихиями, и каждая секунда в этом аду ожидания стоила мне титанических усилий. Мои собственные демоны, разбуженные этой проклятой связью, рвались наружу, требуя участия в этом диком танце, и лишь многовековая воля, закаленная в горниле страданий, позволяла мне сохранять маску холодного безразличия, скрывая бурю стыда, гнева и запретного любопытства, что разъедала меня изнутри, как кислота.

К полудню мы достигли цели. Сердце-Древо стояло в центре небольшой прогалины, и вид его был одновременно величественным и удручающим, как вид умершего короля на троне, скипетр и держава которого обратились в прах. Оно было огромным, его ствол, темный и потрескавшийся, словно кожа древнего великана, уходил в лиловое небо, пронзая его своей немой мукой. Но его крона была почти гола, лишь несколько иссохших, черных листьев шелестели на ветру, словно погребальные звоны, отсчитывающие последние секунды чего-то великого. От него исходила аура древней силы, но сила эта была едва жива, как слабый пульс умирающего, который вот-вот должен был остановиться, унося с собой последнюю надежду этого места.

Вокруг ствола, обнаженные и похожие на скрюченные пальцы гигантского призрака, лежали гигантские корни. Они образовывали нечто вроде чаши, в центре которой зияла темная, уходящая вглубь земли расщелина, бездонная и молчаливая, словно вход в чрево самого мира, готового нас поглотить. Искра замерла, глядя на Древо с благоговейным ужасом, ее глаза были широко раскрыты, отражая всю глубину нашего отчаяния и величие этой руины. Даже Бран притих, его ноздри раздувались, вдыхая запах древней магии и тлена, а в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на понимание, на смутную память о чем-то, что было давно и безвозвратно утрачено.

—Что теперь? – тихо спросила Искра, и ее голос прозвучал хрупко, словно тонкое стекло, готовое треснуть от любого прикосновения.

—Теперь, – я повернулся к ним, и мое сердце сжалось от предстоящего, от тяжести того, что нам предстояло совершить, – Мы платим за вход. – Я указал на три самых крупных корня, расходившихся от центральной расщелины, словно лучи застывшей черной звезды. – Каждый должен прикоснуться к корню и отдать ему сокровенную память. Боль, которую вы носили в себе дольше всего. Только так Древо узнает нас и пропустит к своему Сердцу.

Они молчали. Бран нахмурился, не понимая, его сознание, простое и прямое, не было предназначено для таких тонких и болезненных манипуляций с душой. Искра побледнела, и я увидел, как по ее лицу пробежала тень страха – страха не перед физической болью, а перед необходимостью вывернуть свою душу наизнанку, обнажив самое уязвимое.

—Я…я не знаю, как это сделать, – призналась она, и в ее голосе послышалась мольба, обращенная ко мне, как к единственному, кто мог хоть что-то объяснить в этом кошмаре.

—Просто прикоснись, – сказал я, и мой голос прозвучал чуть мягче, чем я планировал, в нем прорвалась та капля жалости, что я все еще был способен испытывать. – И подумай о том, что болит. Оно сделает все само.

Я подошел первым. Мой корень был холодным и шершавым, как надгробная плита. Я закрыл глаза, и память нахлынула сама, старая, как сам я, отточенная временем до остроты лезвия. Холод. Бесконечный, пронизывающий холод пещеры, где я нашел их. Моя семья. Мои родители, сестра. Они не были мертвы. Их глаза, когда-то полные света и мудрости, смотрели сквозь меня, не видя. Магия угасла в них, оставив лишь красивые, хрупкие оболочки. Они умирали не от ран, не от болезни. Они умирали от отсутствия мира. И я, самый молодой, самый слабый, не смог ничего сделать. Только смотреть. Только чувствовать, как лед страха и бессилия сковывает мое собственное сердце. Я бежал. Оставил их там. И с тех пор нес этот холод в себе.

Глава 9

Бран

Боль. Чужáя боль. Она впилась в меня, как острый шип, когда я коснулся корня. Чужие воспоминания, чужие слезы. Они жгли изнутри. Я рванул ладонь назад, зарычав от ненависти и стыда. Вывернуть душу перед ними… перед ней… это было хуже любой клетки. Но потом я увидел ее. Она стояла на коленях, вся трясясь, лицо мокрое от слез. Ее боль, острая и внезапная, еще висела в воздухе. И боль эльфа, холодная, как лед в груди. Мы были одинаковые. Все трое. Израненные. Преданные. Одинокие. Эта мысль ударила сильнее любого воспоминания.

Скрип камня заставил вздрогнуть. Дыра в земле разверзлась, темная и пахнущая сыростью. Эльф посмотрел туда, потом на нас. Его лицо было бледным, осунувшимся.

– Идем, – бросил он коротко и первым шагнул вниз по ступеням.

Я двинулся за ним, но не ради него. Чтобы быть между ним и ею. Чтобы видеть опасность первым.

Лестница вела глубоко под землю. Воздух становился густым, тяжелым. Пахло старой листвой, влажной землей и чем-то еще… горьким, лекарственным. Света почти не было, лишь тусклое свечение, исходившее от самых стен, проросших тонкими, пульсирующими корнями. Сердцевина. Мы пришли.

Пещера была огромной. В центре ее, уходя вверх и вниз, в темноту, стояло то же Древо, только здесь оно было живым. Его корни светились мягким зеленым светом, они оплетали все вокруг, пульсируя в такт медленному, тяжелому биению, что исходило из самой глубины. Воздух дрожал от этой вибрации. Это был стук сердца мира. Слабый, едва слышный, но еще живой.