Иосиф Герасимов – Пять дней отдыха. Соловьи (страница 49)
Она опустила руку с очками, глаза ее метнулись в сторону и совсем укрылись в тени, и сама она сделалась потерянной, ослабшей, словно собралась в комочек.
— Но он… не уйдет, — тяжело, прерывисто вздохнув, сказала Зина.
И Замятин увидел на лице ее ничем не прикрытый страх. Это был страх перед женским одиночеством, неведомый мужчинам. Он и прежде видел женщин, опутанных им, и знал, что из него не так-то легко выбраться даже очень крепким. Женщина редко уходит первой. Ее или бросают или отрывают силой. Так чего же он хочет от Зины? И только сейчас, по-настоящему осознав всю ее горечь и безысходность, он устыдился, что напролом полез со своим советом. Взял ее за руку, тихо погладил:
— Прости, пожалуйста.
Зина попыталась улыбнуться, но у нее это не вышло, лицо стало некрасивым, покрылось пятнами.
— Ну, что ты, — сказала она глухо.
— Ничего, Зинок, ничего.
За окном внизу рычала моторами улица, слабо вздрагивали белые макеты на подставках. Они теперь не казались сказочными и таинственными.
— Хорошо, что ты приехал, — сказала Зина. — Мне очень хотелось тебя повидать… Но меня уже ждут. Дай я тебя поцелую.
Он наклонился. Она поцеловала его в лоб.
— А теперь иди.
Замятин понял, что ей хочется побыть немного одной, и, как это было давно, когда они жили все вместе с матерью, щелкнул ее по носу.
— Выше кнопку, Зинок.
Замятин не заметил, как спустился вниз, как оделся и вышел на большое крыльцо. Солнце стекало по стенам домов. Полз машинный поток, сверкая многоцветной чешуей крыш; серые липы, окольцованные асфальтом, боязливо цеплялись друг за друга набухшими ветвями; воронкой вертелась толпа, исчезая в разинутой пасти подземного перехода, а в небе, приконченные снизу, рвались в синеву узкие, быстрые облака. Весь этот сверкающий, гудящий день ударил по лицу, как порыв клокочущего ветра, и на какое-то, еле уловимое мгновение Замятин почувствовал себя смятым этим ударом, превращенным в крохотную, истертую былинку, и невольно подался вперед, чтоб вырваться… и вот уж у ног текла умиротворенная строгим порядком улица.
«Всего шаг, — думал он. — Всего один шаг…» Нет, она никогда его не сделает, так и будет плыть, мучаясь и томясь, пока не придет старость… Но как-то можно разрубить это кольцо?
Павел… Прежде он Замятину нравился. Он был широк, не мелочен, силен. Только такого и могла полюбить Зина. Неужто она обманулась или что-то у них произошло? Он обязательно должен знать, обязательно должен докопаться. Не может все кончиться просто болтовней… Зина, Зина. Ей и так было не сладко в жизни. С нее хватит… Но что же он может сделать? Что?
Улица змеилась тугим половодным потоком. Облака, зажелтев по краям, сели на крыши, как стаи утиных выводков.
«Разве ты не знаешь, Сережа? Ты должен знать».
Мелькнули остренький подбородок, мохнатые брови и строгие темные глаза. Может быть, она пробежала с группой девушек вниз по лестнице, а может, мелькнула в потоке у перехода.
«Лена, слушай…»
«Ты должен знать. Ты у меня сильный. Я очень хочу, чтоб ты был сильным».
«Но есть вещи, в которые никто не вмешивается».
«Даже когда гибнет человек?»
Облака, будто испуганные выстрелом, метнулись с крыш и рванулись в небо.
Нет, он вмешается, только ему надо докопаться до самой сути!
Лестница выпрямилась, стала плоской. Асфальт зашуршал под ногами. Он шел к переходу упругим, легким шагом.
Толпа понесла его. Она втиснула в троллейбус, вытолкнула у вокзала.
Он все время слышал голос Лены: «Я и сейчас с тобой, ты только меня не видишь. Я рядом». Он сел в полупустой вагон пригородного поезда. Она, невидимая, опустилась рядом.
Электричка гудела натянутой струной. Этот звук, не угасая, держался в вагоне, у станции вдруг ширился, сливаясь с шипением тормозов, свистом, железным грохотом. За окном дрожали сосновые заслоны, рассеченные белыми молниями берез, мелькали темно-серые ограды дач, полосатые шлагбаумы у асфальтовых дорог, вращались облака вокруг своей оси.
Ему знакомы были и эта бешеная скорость, и этот звук, лязг металла, наполняющие отчаянной дерзостью. Где это было?.. Дом культуры. Танцы. Морев и Сева Глебов. И совсем рядом — ее лицо.
«Вспомнил?» — спросила Лена.
«Я никогда не забывал».
«Ты едешь к матери. Она была у тебя в Ленинграде, после того как ты вышел из больницы?»
«Да, мы говорили о жизни и смерти».
«И еще о Можаеве?»
«Да, о Можаеве… Хочешь, я расскажу тебе, как это случилось? Впрочем, я и сейчас не все могу понять…»
Это было в Москве, в Марьиной Роще. Еще шла война. Он был уверен, что Можаева давно нет в живых, и удивился словам матери: «Клавдий Иванович поживет».
Когда они отступали, Можаева втолкнули в какую-то машину, идущую на восток. Рыжий санинструктор роты сказал: «Не дотерпит до госпиталя…»
— Почему ты не сообщила мне раньше? — спросил Замятин у матери.
— Мне не хотелось. Ты больше года лежал в госпитале.
— Значит, вы поженились?
— Да.
Замятин привык думать о Можаеве неуважительно, с презрением и сейчас не смог принять того, о чем сообщила мать.
После госпиталя еще плохо было с нервами, и Замятин сорвался, истерично накричал, как никогда еще в жизни ни на кого не кричал. Мать выслушала его с помертвевшим лицом, потом сказала:
— Нельзя быть таким прямолинейным, Сережа.
Ночью, в тесной Зининой каморке, где разместились они каким-то чудом, Замятин слышал, как мать плакала, уткнувшись в подушку. Ему было жаль ее, и потому с еще большей злостью он думал о Можаеве.
Наутро Зина утащила его из дому.
— Неужели ты такой осел? — спросила она на улице.
— Представь себе: такой осел.
— Да ведь она его любит!
— Разве можно любить сразу двоих?
— Ты что думаешь: каждая женщина — Сольвейг?!
— Ого! Откуда у тебя такое образование?
— Из нашей общей кухни. Поторчи там как-нибудь день. Тебе полезно… А Светика не трогай. Я не дам. Ей не обязательно любить лишь того, кто понравится тебе…
— А тебе этот Можаев нравится?
— Я его никогда не видела. Но отец говорил о нем хорошо.
— Что же он мог говорить о нем хорошего?
— А ты не ерепенься, если ничего не понимаешь. Они были большими друзьями. Еще совсем молодыми работали в продотряде. Он был очень верный друг, душевный.
— То-то этот верный увел от него…
— Эх, ты! Жив был бы отец, он бы тебя отхлестал по щекам. Он сумел понять, что у них была любовь. Он сумел, а ты — нет, потому что ты еще очень, очень узенький, а отец был настоящий мужчина… Ты вот не знаешь, что Можаев всю жизнь мучался, что нанес обиду отцу.
— Я знаю его другим, и побольше тебя.
— Ничего ты не знаешь, просто придумал. Сыновья ревность.
— Я видел его на войне.
— Видел, да не понял. А сейчас не лезь!
Замятин согласился сделать вид, что ничего не случилось.