Иосиф Герасимов – Пять дней отдыха. Соловьи (страница 20)

— Вам на какой этаж? — спросил Замятин.

— На пятый.

Он подвел ее к лифту. Кабина была свободна. Замятин захлопнул дверку и нажал кнопку. Лифт мягко качнуло и потянуло вверх.

Они стояли друг против друга, и девушка, хотя по-прежнему опиралась о его руку, старалась смотреть в сторону. Здесь, в тесной кабинке, где горела яркая лампочка, все стало иным, не таким, как на улице. Они были одни, близко друг от друга, на какое-то мгновение изолированные от всего мира. И, видимо, почувствовав свою незащищенность, девушка смутилась. Замятину стало весело. «Нет, она и вправду хороша», — подумал он еще раз, разглядывая мягкий изгиб шеи, покрытой белым пушком. Она, наверно, знала, что он ее разглядывает, и хмурилась.

Лифт дополз до пятого этажа, в нем щелкнуло, кабина качнулась и остановилась. Замятин открыл дверцу, вывел девушку. Толстая полусонная горничная протянула ключ.

— Есть в гостинице медпункт? — спросил Замятин.

— А что? — лениво спросила горничная.

— Пока ничего, просто интересуюсь.

— Вообще-то есть… Только до пяти, а сейчас закрыто.

— Все приличные учреждения закрываются в пять, — сказал Замятин и повел девушку вдоль белого, как в больнице, строя дверей.

Номер, в котором она жила, был двухместный. Деревянные кровати укрыты ядовито-зелеными атласными покрывалами с вышитыми на них гладью по-купецки нелепыми павлинами. Девушка торопливо скинула с себя серое пальто с седым ворсом, небрежно бросила его на стул и села на кровать.

— Что же делать? — спросила она, потирая ногу. — В этом проклятом номере даже нет телефона.

— Снимайте туфлю и чулок. Посмотрим, — с веселой решимостью сказал Замятин.

Она гневно вскинула на него глаза.

— Вот так всегда бывает, — улыбнулся он. — Помоги, а потом тебя же и гонят. — Но, поняв, что взял слишком развязный тон, поспешно нахмурился и прикрикнул: — Нечего на меня смотреть так! Снимайте туфлю. Я кое-что в этом смыслю.

— Вы врач?

— Нет, инженер. Но это все равно…

— Может быть, «Скорую помощь»? — рассеянно сказала она.

— Снимайте туфлю, вам говорят!

— Не кричите.

— Ну, хватит валять дурака, — уже мягко сказал он. — Я действительно кое-что смыслю в переломах и вывихах. Когда-то занимался гимнастикой. Там это бывает. И ради бога, не ведите себя так, будто вам восемнадцать лет.

— Двадцать один, — ответила она. — Отвернитесь…

Замятин подошел к окну. Черное стекло тонко позванивало от порывов ветра. Сквозь окно были видны точки белых огней, недвижно повисших в воздухе, — горели фонари на мосту. Замятину захотелось курить, но он не решился достать папиросы. «Странная девчонка», — подумал он, и в нем шевельнулось теплое участие к ней.

— Как хоть зовут вас? — спросил он, не оборачиваясь.

— Леной, — и тут же огорченно вздохнула. — Ничего не заметно. Кажется, немножко опухла… Посмотрите.

Замятин обернулся. Девушка сидела, положив ногу на зеленое покрывало. Он подошел и, разглядывая эту ногу с небольшим белым шрамом на голени, покрытую редкими светлыми волосками, подумал: «Вот уж никогда не полагал, что придется этим заниматься».

— Пошевелите пальцами… Не больно? А вот здесь?

— Какие у вас холодные руки, — поморщилась Лена. — Вот здесь немного больно.

— А это что у вас? — неожиданно дотронулся он пальцем до шрамика.

— Девчонкой упала с дерева… Ну, что там с ногой? — теперь она смотрела на Замятина с открытой доверчивостью.

— Все в порядке, — сказал он, выпрямляясь. — Обыкновенное растяжение. Поставьте согревающий компресс и лежите спокойно. Главное — спокойствие. Может быть, к утру пройдет.

Он говорил с подчеркнутой уверенностью, будто в самом деле был знатоком медицины, и сам удивлялся своей уверенности. Потом понял, что подражает доктору с угольно-черными глазами, который лечил его в больнице.

— Вы думаете, я не сломала ногу? — рассеянно спросила Лена.

— Ни в коем случае.

— Что же делать?

— Я вам уже объяснил.

— Боже мой, да я не об этом. — Лена нахмурилась. Брови у нее были густые и почти смыкались на переносице. Вдруг она прямо посмотрела на Замятина и решительно сказала: — Послушайте, раз вы возитесь со мной, не могли бы еще помочь?

— Охотно.

Лена взяла черную сумку с длинным ремнем, вынула оттуда несколько сложенных вдвое листков.

— Через полчаса на переговорном пункте меня будет вызывать редакция…

— Вы журналист?

— Еще не совсем… Это не важно. Продиктуйте заметку стенографистке. Только и всего. Вызывать будут Шишкину. Тут подписано под заметкой. Очень прошу вас… Если б здесь был телефон!

— Ладно, — сказал он, взял листки, спрятал их в карман и, поправив шляпу, пошел к двери.

— Спасибо! — крикнула ему вслед Лена.

Открыв дверь, он обернулся и, не выдержав, весело подмигнул:

— Компресс и покой. Все будет в порядке!

Замятин вышел из гостиницы и, пройдя квартал, свернул на главную улицу. Влажный ветер буйствовал на ней, звенел троллейбусными проводами, раскачивал фонари, гнул упругие, голые ветви деревьев. Тени от них трепетали на асфальте, и поэтому казалось, что тротуар колеблется под ногами. Неожиданная веселость, возникшая в гостиничном номере, теперь захватила Замятина, и он шел, захлебываясь ветром, с удовольствием наблюдая, как прохожие прячут лица в воротники и беспокойно придерживают полы пальто.

Он вошел в серое здание почтамта, где помещался переговорный пункт. На дубовых тяжелых скамьях сидели люди, прислушиваясь к хрипящим динамикам, подвешенным под потолком, откуда временами раздавался строгий голос телефонистки, выкликающей абонента. Замятин тоже сел на скамью, вынул из кармана листки, которые дала ему Лена, и решил, что надо бы их прочесть сейчас, чтобы не напутать при диктовке. Бойким крупным почерком сверху было написано: «Пусть будет атом рабочим, а не солдатом!» Он вспомнил, что такой лозунг висит на белом здании атомной электростанции, и стал читать. Это была обыкновенная заметка, какие часто появляются в газетах на первых страницах. В них рассказывается, какая бригада или какой цех выполнил на столько-то процентов норму. Обычно Замятин не читал такие заметки, лишь мельком проглядывал их — вдруг да что-нибудь попадется об их заводе или о смежном. Но сейчас, оттого что он каждый день бывал на станции, ему стало интересно.

В одном месте Замятин споткнулся. Речь шла об их заводской конструкции. Лена писала, что закончен ее монтаж. Это было явное вранье. Конструкцию монтировали уже в третий раз, и все неудачно. Если б с ней покончили, то Замятину нечего было бы тут делать. Девчонку ввели в заблуждение. Он вспомнил бригадира Севу Глебова, нагловато-красивого парня с пижонскими усиками и младенческими глазами. «Этот мог», — подумал он и, вынув из кармана ручку, решительно вычеркнул несколько строк. «Вот уж и редактором стал».

— Шишкину вызывает Москва. Пятая кабина! — скомандовал голос телефонистки в динамике.

Он поспешно встал, прошел в кабину, где засветилась лампочка, и снял трубку.

— Алло, Леночка! — прозвенел добрый женский голос.

— Я за нее, — ответил Замятин. — Записывайте.

На том конце провода деловито ответили:

— Слушаю.

Замятин, стараясь ясно произносить слова, продиктовал заметку, кончавшуюся подписью: «Е. Шишкина, наш спецкор».

— Кто передавал? — спросили его.

Но Замятину не хотелось объяснять, и он повесил трубку.

Возвращался в гостиницу быстро. Теперь, когда он передал в Москву заметку Лены, эта девушка стала ему чем-то ближе, хотя он и не сознавал, чем именно. Просто захотелось снова увидеть ее.

Он поднялся на пятый этаж, бойко постучал в номер.

— Сейчас! — выкрикнули оттуда. Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянуло круглое краснощекое лицо в наспех накинутой косынке, плохо прикрывшей папильотки.

— Простите, мне Шишкину… Лену, — сказал Замятин.

— Она уже в постели, — кокетливо ответила круглолицая.

— Это вы? — крикнула Лена из глубины комнаты. — Передали?

— Передал.