Иосиф Дискин – Альтернативы «российского прорыва» (страница 6)

Следовательно, необходимо рассмотреть следующий императив «российского прорыва» – инновационное развитие.

Инновационное развитие. Прежде всего необходимо разобраться, что имеется в виду, когда мы употребляем понятие инновация[32], которое восходит к Й. Шумпетеру, разработавшему понятие экономической инновации[33]. При этом хочется обратить внимание на использование в этом определении такого признака инновации, как «востребованное рынком».

Позиция автора в большой степени совпадает с известной концепцией Петра Щедровицкого, где принципиально разделяются роли технологического разработчика и предпринимателя. Разработчик специализируется на создании технических решений. Предприниматель в своей зоне поиска практически применяет новый набор инструментов и технологий, отбирая решения, связывая их в единый процесс, находя экономически оправданные конфигурации.

Этот акцент на «экономически оправданные конфигурации» оказывается важным в связи с тем, что в нашем отечественном дискурсе этот признак часто игнорируется. Чаще обращается внимание на то, что «это результат творческого процесса, это процесс внедрения новшеств».

В проекте федерального закона «О научной, научно-технической и инновационной деятельности в Российской Федерации» дается следующее определение: «Инновационная деятельность – совокупность мероприятий (в том числе организационных, финансовых), реализуемых в целях использования результатов интеллектуальной деятельности в научно-технической сфере для создания новой или усовершенствованной продукции, для выполнения (оказания) новых либо улучшенных работ (услуг) или внедрения новых (улучшенных) способов их производства (выполнения, оказания) либо для освоения или усовершенствования технологии»[34].

Здесь легко видеть, что в этом определении даже не упоминаются признаки – «востребованное рынком» или «экономически оправданные конфигурации».

И это совсем не случайно. Во время слушаний в ГД по проекту этого федерального закона автор обратил внимание на то, что в ходе обсуждения много говорится о «свободе научного творчества», «развитии прикладной науки», но не упоминается про ориентацию инноваций на конечный результат – на влияние инноваций на экономический рост. Было довольно жестко сказано: «Инновации, это не про науку, а про деньги, зарабатываемые в результате». Это замечание не возымело какого-либо воздействия ни на ход обсуждения, ни на поправки к проекту закона.

Следует обратить внимание на позицию экспертов: «Из этого, среди прочего, вытекает, что “отставание” не может быть просто “технологическим”. Волна технологической модернизации несет новые организационные формы, в рамках которых новые технологии и дают реальный прирост эффективности. Вместе с тем очевидно, что концептуальное разделение разработчика и предпринимателя требует их реального объединения. Предприниматель вписывает ноу-хау в экономику, выводя изобретение на заказчиков, которым выгодно их внедрение и которые готовы за него платить»[35].

Значение этого тезиса еще более усиливается в условиях, когда сегодня в нашей экономике не удается зафиксировать сколько-нибудь значимые корреляционные связи между затратами на НИР и ОКР, образование, с одной стороны, и темпами экономического роста, с другой.

Это вовсе не означает, что эти затраты бесполезны. Но отсутствие корреляции – это когда успехи по одним инновационным проектам нивелируются провалами других. Конечно, инновации – всегда дело рискованное, но все же успех в инновационном развитии – превышение успехов над неудачами. Без решения этой проблемы – без ориентации инновационной деятельности на конечный результат, на рост маржинальности производства продукции и технологий, секторов экономики – в целом нам не вырваться из «ловушки» со всеми вытекающими последствиями.

Все это означает, что первым шагом в стратегии реализации «российского прорыва» должно стать возвращение к пониманию инноваций, как к влиянию новых технологий и продуктов на достижение конечных результатов: их рыночная реализация или проверка «на поле боя». Соответственно, инновационное развитие только тогда будет оправдывать затраты на свое развитие, когда будет обеспечено кардинальное повышение вклада научно-технического развития в рост ВВП.

Переход к инновационному развитию предполагает кардинальную институциональную перестройку всего хозяйственного механизма, его интеграцию, ориентацию всех его элементов на конечный коммерческий результат. В мире уже накоплен немалый опыт решения соответствующей задачи. Сегодня решение этой задачи связывают с концепцией Национальной инновационной системы (НИС) – совокупности субъектов и институтов, деятельность которых направлена на осуществление и поддержку инновационной деятельности[36]. В 1980-х гг. Б.А. Лундвалл сформулировал само понятие НИС[37].

Для нашего дальнейшего обсуждения принципиально важен акцент на интеграцию инновационной системы. Речь идет о создании институциональных и финансово-экономических инструментов, интегрирующих все соответствующие элементы и ориентирующие их на достижение конечных результатов: коммерческий успех или создание систем вооружений, проверенных на поле боя.

Представляется, что слабость целевой ориентации отдельных элементов потенциальной системы, усугубленная рассогласованностью ее отдельных элементов, является первопричиной низкой эффективности инновационной деятельности в нашей стране, слабого ее влияния на темпы экономического роста, на социально-экономическое развитие в целом.

Яркий пример последствий, к которым приводят слабая ориентация на конечные результаты, низкий уровень интеграции потенциальной инновационной системы, следование «либеральному доктринерству» (главное для развития инновационной деятельности – поддержка венчурного сектора): «утечка венчурных проектов».

Речь идет о том, что действительно необходимое развитие сектора венчурных проектов, вполне успешно реализованное за последние годы, но не подкрепленное развитием смежных секторов НИС, обернулось тем, что прежняя «утечка мозгов» превратилась в «утечку венчурных проектов». Венчурные проекты, прошедшие этапы разработки концепции, первичной экспериментальной проработки, оценки их коммерческих перспектив, представляют собой немалую коммерческую ценность при относительно небольших затратах.

В хорошо развитых инновационных системах именно на этих этапах получается самое высокое соотношение между затратами и ростом капитализации проекта. На этом же этапе осуществляется feasibility study – проверка осуществимости, т. е. преодолеваются очень значимые технические и технологические риски проекта.

У нас же эти проекты не получают дальнейшей поддержки со стороны институтов, обеспечивающих дальнейшее продвижение проекта: создание инженерного прототипа продукта или технологии; запуска его в производство и, наконец, вывод на рынок или иная форма капитализации проекта.

Когда дальнейшая разработка и последующая капитализация «утекших» проектов осуществляются за рубежом, это оборачивается упущенной прибылью, утратой потенциальных ресурсов развития, т. е. огромным ущербом для страны. Это растущие риски застревания в «ловушке».

Но преодоление разобщенности – не единственный институциональный дефект, препятствующий превращению отдельных элементов в национальную инновационную систему. Прежде всего речь следует вести о последовательной рыночной мотивации всех звеньев, предназначенных для вхождения в эту систему.

Еще один пример: у нас много говорится и пишется о необходимости использования результатов фундаментальных исследований. Для решения этой задачи руководители науки призывают ученых, участвующих в фундаментальных исследованиях, писать больше патентных заявок. Количество полученных патентов – важный пункт отчетности научно-исследовательских организаций.

Но здесь опять телега ставится впереди лошади. Патенты нужны не сами по себе, но лишь тогда, когда авторам необходимо защищать свои права интеллектуальной собственности в рамках проекта, имеющего конкретное коммерческое содержание[38]. Писание патентов без ясной коммерческой цели – бессмысленная трата средств. Реальным результатом, который следовало бы включить в отчетность, является сумма, вырученная от продажи патентов или лицензий на использование интеллектуальной собственности, т. е. производные от конечного результата инновационной деятельности. Также было бы очень полезно включать в отчетность стоимость интеллектуальной собственности (собственной или приобретенной) в структуре затрат. Понятно, что в советской экономике это было невозможно, т. к. немалая часть этой собственности поступала в развитые сектора экономики, мягко говоря, не вполне легально. Но теперь-то это становится жизненной необходимостью.

В США же для включения фундаментальных исследований в инновационную деятельность используется, например, следующая практика. Почти всегда на семинарах ведущих университетов при обсуждении результатов проведенных исследований (перед направлением соответствующих статей в журналы) присутствуют «венчуристы»: сотрудники венчурных фондов, венчурных компаний, работающих в смежных секторах, энтузиасты, ищущие проекты, часто даже студенты бизнес-школ. Можно видеть, как после семинара «венчуристы» начинают беседы с авторами докладов на предмет выявления прикладного потенциала доложенного научного результата. Здесь принципиально важно, что в результате этой беседы появляется первоначальная концепция инновационного проекта. Такое бывает и у нас. Различие в том, что после этой беседы «там» участники семинара немедленно бегут к патентному адвокату и записывают «disclosure»[39], который может представлять конкретную коммерческую ценность и стать вкладом его владельца при создании компании для реализации проекта. У нас же в патентном праве нет даже аналога такого документа.