Иоланта Сержантова – В алмазной крошке росы… (страница 3)

– А ты пробовал по начальной букве вспомнить?

– Это как?

– Называешь буквы алфавита одну за одной, по порядку, и когда дойдёт до той, с которой начинается место, где произнёс пионерскую присягу, пробел тут же и заполнится.

– Да ну, зачем мне это теперь. На что сдалось оно? Я давно пенсионер. Что мне с того вздора, пенсию прибавят?

– Тебе её мало, что ли?

– Мне всегда надо больше! Всего! Воспитан так. Мать говаривала в своё время: «Запомни, сын, предлагают конфеты – бери, сколько унесёшь. В обе руки, в карманы. Небось. не последним делятся. А коли просят что – отдай такое, которое самому никогда не пригодится. Не уверен – откажи, да так, чтобы тебя ещё и пожалели. Тогда и своё сохранишь, и хорошим для всех будешь.» Мудрая была моя матушка, Царствие ей небесное.

– Скорее – хитромудрая. Себе на уме. Свою выгоду тешила, и тебя тому учила.

– На то она и мать, пользу блюсти, особливо для собственного дитяти.

– Так не ребёнок ты давно! Да и знавал я твою матушку, помню отлично. Наши-то мамы, если не позабыл, в одной школе учились, за одной партой сидели. Только твою после выпуска в студентки пристроили, а моя поехала по комсомольской путёвке на Алтай узкоколейку строить. В вагончике жила, зубы там оставила, перемерзали у бедной, к утру, рассказывала, вода в ведре льдом покрывалась у кровати, картошкой сладкой питалась.

– Чего это? С сахаром, что ли, ела?

– Плохо смеёшься. Зря. Потому – подмороженной делалась картошка! Вот, почему! И, знаешь, я, в отличие от тебя, не забыл, как меня в октябрята принимали, прямо в классе, после уроков пионеры прикалывали нам к рубашке октябрятские звёздочки. А пионерами мы стали у дэка, где памятник Ленину. День был солнечный, ветер сильный, но домой шёл с распахнутой курткой, чтобы все видели – я теперь пионер. И гордился этим, и ни разу за всю жизнь не забыл повязать галстук!

– Гордился он… Простыл бы, было бы после чем гордится. Лечи тебя потом матери, на лекарства траться…

– Ну, не простудился же!

Мы подглядываем за чужими жизнями, будто живём свою. Осуждаем чьи-то промахи и совершаем собственные, дабы было про что поговорить прочим, тем, которые судят о нас по себе. Но мы разные! Неодинаковые. Соседство зла и добра дают познать отличие и сделать выбор в пользу того, что нам ближе. Ну – не могут же все на свете быть хорошими, кому-то нужно нести в себе бремя противоположности…

– Для полноты мира?

– Или для примера, дабы понимали, как жить нельзя.

Чисто женская любовь

– Ой… я у вас в красном уголке забыла сумочку, а там карандаши и всё прочее…

– Ничего, сестрёнка, сейчас на пост позвоню, солдат принесёт.

– Да я б и сама сбегала!

– Не лишай человека радости, посиди на месте.

И через некоторое время солдатик – уши вразлёт, на которых ловко держалась пилотка, принёс искомое.

От казармы до казённой квартиры командира идти было неблизко, но всякий, по первому требованию, делал это с охотой, ибо, как оказалось, загодя предвкушал, что ему дадут посидеть за круглым столом, где он пожуёт, не подгоняемый сослуживцами, и не нечто безликое столовское, выверенное по граммам и питательной ценности, а домашнее, приготовленное мужней женой для любимого супруга и званых дорогих гостей.

– Кушайте, не стесняйтесь. Добавки положить? – мягким говорком интересуется жена командира, и по доброте душевной, не спрашиваясь, всё подкладывает и подкладывает ему в тарелку, глядя на солдатика с нежной улыбкой, как на дитя:

– Соскучился, поди, по мамкиным разносолам…

Солдатик кивает, не открывая рта, но всё ж, загнав за щёку непроглоченное, ему удаётся ответить хозяйке:

– По маме соскучился очень, и по отцу, и по сестрёнке, но вы вкуснее готовите! Честно!

Розовая от удовольствия, женщина идёт к холодильнику, достаёт креманку с клубничным желе, и ставит её перед парнишкой:

– Вот ещё. Десерт!

Желе готовилось всем поровну, под расчёт и хозяйка отдала парнишке свою порцию. Не из потрафить лести, она и так знала про себя, что кулинар лучше многих, но как ребёнку, для которого сладкое непременно напомнит о маме, тем более, когда она далеко.

В этот самый момент в квартиру вошёл командир:

– Эт-то ещё что такое? – с серьёзным видом строго поинтересовался он, отчего солдатик подскочил со стула:

– Здравия желаю, товарищ командир! Разрешите обратиться…

– Разрешаю сесть и спокойно доесть то, чем потчует тебя моя жена! – прервал тот солдата, и вымыв руки, сел за стол.

От смущения, солдатик почти не чувствовал вкуса клубники и лёгкой кислинки желе. Ну, да ничего, животу всё одно будет вкусно.

Чинную молчаливую трапезу сопровождали раздумья сообща, хотя у каждого о своём. Хозяйка прикидывала, чем порадовать мужа на ужин, солдатик думал о маме и целом ведре сгоревших её пирожков с капустой, что мальчишкой нёс однажды в закут свиньям, пока не видит отец, а командир вспоминал, как мать заставляла его, восьмилетнего, стирать носовые платки в холодной воде, мыть полы, которые запрещала перед тем мести, «чтобы не пылить», да ещё отчищать железной щёткой с кислотой рыжую, ноздреватую из-за отбитой эмали ванну.

– О! Я там жду, а они тут… Пируют! – раздалось вдруг от порога кухни.

– Садись за стол, сестрёнка! Хорошо быть причиной для радости, как считаешь?

– А то! – кивнула девушка, подмигнув сперва брату, а потом и солдатику.

Обменявшись взглядами, золовка со свояченицей вздохнули хором, и с замешанной на печали материнской, чистой женской любви, принялись глядеть, как едят мужчины. Ибо – не бывает веселья без грусти и наоборот.

Назло

Собрав подле себя складки берега, как пышность юбки, гадюка принимала солнечные ванны. Неподалёку, ухватившись за край листа кубышки и выпучив глазёнки в будущее, парил лягушонок. Течение воды щекотало его по животу и самовольно сучило раскинутыми на стороны ножками. Тут же – поверх самого листа, отдыхала безногая ящерица веретенница, что долго крутилась перед тем веретеном, сминая простынь поверхности воды, будто никак не могла удобнее устроиться

Играя водой, схожая с рыбой, вьюном12 ящерица, всё же не могла себе позволить долгих купаний, а посему лежала теперь, приподняв милую головку, и присматривалась к гадюке, чей траурный наряд и пугал, и приводил в изумление строгой красотой и аккуратностью. Платье, повторяющее контуры тела, тем не менее, подчёркивало одни лишь достоинства.

Не отыскав к чему придраться, веретенница вновь принялась крутиться, мотая тонкое полотно воды округ себя, будто индийка, вполне оправдывая назначенное ей название.

Запыхавшийся по домашним делам соловей, уделил минутку, полюбоваться соседскому ничегонеделанию, но не осудил, не очернил свою душу завистью. У всякого – свои хлопоты в известный час, да жизнь не токмо одних них ради. Бывает, когда и прельстишься отсрочкой исполнения долга, поддашься соблазну ступить прочь круговерти поджидающих тебя обязанностей, да к изумлению ожидающих от тебя обыкновения, сделаешь нечто по наитию, от куражу… И окажется самым главным в той твоей собственной жизни и до, и после того.

– Ба, а было что-то в твоей жизни, что ты сделала назло?

– Назло людям или наперекор судьбе?

– Ну, хотя чего-нибудь?!

– Не помню, жизнь долгая…

– У-у-у, так неинтересно. Я думал, ты у меня необыкновенная.

– Обычная я. Самая, что ни на есть. Было раз с подружкой обрились на лысо.

– Как?!

– Да, так. Глупые были. Поспорили друг с дружкой?

– А на что хотя бы спорили?

– Уже и не вспомню. Да только именно такой, с прикрытой косынкой лысиной, твой дедушка меня и заприметил…

…Не делая из того представления, гадюка тихонько уползла в тень смородинового куста. Перегревшийся лягушонок нырнул под зонт листа кубышки, а ящерка, набравшись довольно сил от солнечного света, вновь завертелась веретеном, дабы, ежели глянет кто в её сторону, точно знал, как её зовут.

Не дожившим до лета…

Не дожившим до лета посвящается…

– Что ты видишь? Звёзды?

– Пасмурно. Корпус напротив и больше ничего

Когда смотришь вокруг, заметно нечто своё, а не то, что в самом деле. И не от того, что лжёшь, но так устроен мир, – всякий прикипает сердцем к той его части, что интересна, понятна, которая подходит к неровным, нервным краям души.

– Ты меня совсем не понимаешь…

– Я стараюсь!

– Плохо стараешься. Это ж так просто! Очевидно!

– Для меня это не так. То, что в первую очередь встаёт перед твоим внутренним оком, таится от меня. Слушай! Может, «Каждому – своё.» – это именно об этом?!