Иоасаф Любич-Кошуров – В Маньчжурских степях и дебрях (страница 95)

— Убил? — зашептал Цзын-Тун, тоже оглядываясь назад. — Убил?… Слышишь?

Иванов побледнел.

— Ведь ты пошел проводить до вокзала?

— Зачем вокзал? — произнес Иванов все так же растерянно.

Неподвижным взглядом смотрел он в одну точку, продолжая разводить руками.

— Зачем?… Какой вокзал?…

— Убил? — снова зашептал Цзын-Тун. — Где ты девал этих барынь?

Иванов опустил руки и быстро-быстро зашевелил пальцами. Нижняя его челюсть тряслась. Глаза забегали по комнате и вдруг сразу, словно увидев что-то страшное, остановились.

Нижняя челюсть отвисла. Еле ворочая языком, он произнес:

— На пустыре…

— Значить, убил?…

— Не знаю…

Все так же быстро перебирал он пальцами.

Голову он держал прямо и прямо неподвижным взглядом смотрел перед собою.

— Как не знаешь?

— Не знаю, — повторил Иванов.

Он словно всматривался во что-то, что пока различал смутно и неясно.

— Не знаю.

Голова его затряслась.

— Не знаю…

А глаза все смотрели неподвижно, слабо, в одну точку.

— На пустыре? — спросил Цзын-Тун.

— Эге, — сказал Иванов. — Эге.

Он кивнул головой.

— Только я не убил.

И он затряс отрицательно головой.

— Нет?

— Нет…

Он снова тряхнул головой.

— Они копошились.

— Копошились?

— Да…

— Куда же они делись?…

На лбу Иванова выступили крупные капли пота.

— Не знаю.

— Может, ушли?

Он снова повторил:

— Не знаю.

Цзын-Тун поспешно оделся.

— Пойдем на пустырь.

— Пойдем.

Они отправились на пустырь.

— Где?

— Вон там.

Иванов протянул вперед руку.

— Там.

Он шел рядом с Цзын-Туном, прямо держа голову. Иногда он спотыкался. Но он все равно не глядел под ноги, о что споткнулся.

Он подвигался вперед как лунатик, как автомат.

Цзын-Тун тяжело дышал. Слова срывались с его губ отрывисто и глухо. Он силился разглядеть то, на что ему указывал Иванов, но ничего не видел.

Вероятно, и Иванов тоже не видел ничего, так как темень была страшная, но ему, должно быть, казалось, что он видит что-то…

Может-быть, он наполовину галлюцинировал.

Наконец, они почти наткнулись на два женских трупа…

Чтобы скрыть следы несчастных, их тела пришлось бросить в реку…

Много времени спустя, в токийских газетах появилась заметка о двух «безвременно погибших богато одаренных юношах, талантливых художниках», пустившихся ради своей родины на рискованное дело.

Когда эта заметка попалась Цзин-Туну, он сказал:

— Конечно, им не зачем было пускаться в рискованное предприятие, раз у них есть свой особый талант. Но все равно, разве не могло их обоих придушить балкой, когда они, например, занимались бы расписыванием потолков в каком-нибудь новостроящемся доме?

В блиндаже

(набросок)

I

— Нельзя-с, — сказал Семен, — нам это никак нельзя…

Сунув большой палец за борт своего узенького, застегнутого на все пуговицы пиджачка, он забарабанил сверху по борту остальными пальцами.

— Н-да, — сказал Гурин, — конечно.

Он поставил руку локтем на стол и, прикрыв нижнюю часть лица — подбородок и губы — ладонью, поглядел в окно. Его глаза серые, немного мутные, словно в них в самую середину зрачков попала капелька мыла и расплылась в них, не мигали, остановившись неподвижно; брови приподнялись, кожа на лбу, собралась в длинные через весь лоб тонкие морщины.

Лицо у Гурина было худое, отливавшее в болезненную желтизну. Желтая тонкая кожа, казалось, не имела под собой мяса, присохнув непосредственно к кости.

И когда он говорил или шевелил бровями, ясно было видно, как под кожей двигаются, надавливая на кожу, скулы, десны, височные кости.

Словно мертвую голову обтянули тонким эластичным пергаментом или тонкой резиной и заставили функционировать иссохшие мускулы…