Иоасаф Любич-Кошуров – В Маньчжурских степях и дебрях (страница 85)
— To-есть как это?
— А очень просто. Сейчас нажгут, нажгут углей и сейчас: «А ну-ка, друг милый, снимай сапог».
— И на угли?
— Известно.
Брови у Егорки опять сдвинулись. На лицо легла тень.
— Да ведь он ихний же, — сказал он неуверенно.
— Мало ли что ихний… не разбойничай.
Егорка задумался.
Лицо его по-прежнему было мрачно.
Исподлобья взглянув на солдата, он проговорил:
— А ты не смеешься.
— Дурак ты, — сказал солдат — вот что, — и отвернулся. — Что с тобой говорить, с дураком.
— Не смеешься? — повторил Егорка и схватил солдата за рукав.
Он крепко держал рукав и тянул солдата к себе. Глаза его поблескивали под густыми бровями, мрачным огоньком.
— Ну? — сказал солдат, подумав: «Чистый зверь».
Егорка тряхнул его за рукав.
— Говори, по правде.
Голос у него стал хриплый. Грудь дышала тяжело. И в глазах под хмуро сдвинутыми бровями все словно пробегали искорки.
— Да ведь ты глухой что ль! — крикнул солдат и потом добавил:
— Лесной ты житель — вот что, и совсем озверел там со зверями.
Все так же хриплым голосом Егорка спросил:
— Так пытать будут?
— Пусти! — уже сердито крикнул солдат и дёрнул руку. Егорка разжал пальцы.
— Пытать? — переспросил он.
— Конечно, пытать.
— А потом?
— Чего потом?
— После того, как отпытают.
Солдат бросил на него сердитый взгляд. Егорка уже надоел ему своими расспросами и своей бестолковостью.
— А что с тобой будет, когда подохнешь? — сказал он.
Глаза у Егорки широко открылись.
Он молчал секунду, потом проговорил медленно, повёл губами, словно губы у него ослабли вдруг:
— Как так?
— Запытают до смерти, — сказал солдат.
Нижняя губа у Егорки отвисла, глаза остановились.
— До смерти? — произнес он, поглядел на солдат, потом вокруг себя и опять остановил глаза на солдата.
— Как до смерти?
Но солдат махнул рукою и плюнул, и пошел прочь.
Егорка опять явился к офицеру.
— Ваше благородие!
— Чего тебе?
— Значить, его теперь в Китай?
— Кого его?
— А этого, моего-то.
— Ну в Китай, а что?
Офицер хотел было попросту выпроводить Егорку, но его поразило его лицо, взволнованное, побледневшее, его растерянный взгляд и голос хриплый, задыхающийся.
— И его там сейчас на угли?
— Не знаю, — сказал офицер.
— А пытать все-таки станут?
— Непременно.
— И запытают?
— Скорей всего.
Егорка обеими руками схватился за грудь.
— Ваше благородие! — почти закричал Егорка, вытягивая шею. — Господин офицер. Ой, ваше благородие!
Он хотел говорить дальше и не мог. Только затряс головою, и его крючковатые толстые короткие пальцы заскребли по груди, будто грудь ему жгло извнутри.
Офицер глядел на него с любопытством.
Егорка громко стукнул себя кулаком в грудь.
— Наврал я, ваше благородие! — крикнул он, — все наврал… Какой это хунхуз. Только одна одежа. Проезжий он китайский мужик, вот он что!
И, разыскав глазами икону, он опустился на колени и перекрестился.
— Вот вам крест.
Офицер растерялся.
— Зачем ты это сделал? — произнес он.
Не вставая с колен, только повернув к нему голову, Егорка ответил:
— От бедности, ваше благородие! Думаю, награда будет. Это я лежал у себя в землянке и все выдумал, как говорить, разве я знал…
Вся эта история могла бы кончится очень скверно для Егорки. Его спасло одно только его круглое невежество.