Иннокентий Белов – Черноземье 3 (страница 17)

— Так какие потери у степняков, а какие у наших? — спрашиваю я.

— У нас двое погибло, а у гвардейцев не меньше восьмидесяти. Ну, это примерно, их тела я не считал точно.

— Ого! А в Ратуше начальство уверяет, что потери маленькие! — удивляюсь я.

— Так они и есть маленькие, потому что удалось степняков застать совсем врасплох. Мы тут взяли своих пленников и уже разговорили нормально, так что все расклады знаем.

— Ну, не знаю. По виду главного гвардейца кажется, что потеряли не больше двадцати воинов, а перебили почти всех. А тут восемьдесят убитых и восемьдесят раненых — четверть Гвардии вышла из строя, а никаких еще солидных сил врага никто и в упор не видел!

Драгер с Кросом пожимают плечами, мол, что знаем, то и говорим.

— Так, а сколько степняков перебили? Сколько их вообще здесь было? Сколько сотен?

— Они не по сотням делятся. Было здесь два отряда, по двести с лишним воинов в каждом. Потом приплыл колдун, то есть ты и одного отряда не стало.

— Да я, вроде, столько народа не перебил. Посчитать не мог, конечно, в то время, так что точно не скажу.

— Зато нам попался немного грамотный степняк, он участвовал в сборе останков тех, кого точно ты на берегу приголубил. Убитых там вышло сто двадцать воинов, не считая лошадей, и раненых еще около восьмидесяти. Раненых мы, конечно, всех перекололи, когда нашли, — поясняет мне Драгер. — Но это тех, кого в этом бою нашли.

— Еще, Ольг, под твой удар попали оба Старших над отрядами, и один отряд степняков почти полностью. Осталось их всего человек сорок в этом отряде целыми, они сразу же погрузили своих раненых на подводы. Приставили к ним местных мужиков управлять и уехали к себе обратно в степь. Можно их догнать через три дня определенно, но Гвардия никуда выдвигаться в погоню не собирается. Вчера весь день своих хоронили, потом еще десяток раненых у них за ночь помер. Я спросил, почему тебя с собой сразу же не взяли, так старший над гвардейцами только заругался на меня, — обиженно рассказывает Крос. — Да дураки они полные, с твоей силой, Ольг, и потерь таких бы не было, и всех раненых ты бы спас!

— Так что, получается нашим четырем сотням и вам тоже противостояло только две с небольшим сотни молодых, еще неопытных степняков, которые сразу бросили нести службу, как их Старший погиб? — спрашивая я замолчавших Охотников.

— Получается так, когда добили раненых, свежих мертвецов нашли как раз под две сотни. Сорок или пятьдесят степняков успели уйти. Вскочили на лошадей, дали несколько залпов по Гвардии и ускакали.

— Так это получается, если и победа, то потеряли своих девяносто убитыми и восемьдесят ранеными против двухсот степняков. И это только потому, что они совсем молодые и неопытные, да еще попались в удобный момент. Так это Пиррова победа! Если на две сотни степняков Гвардия будет терять по сто пятьдесят своих. Это же вся Гвардия закончится, а у степняков и одной тысячи не погибнет! — делаю я закономерный вывод.

Про Пиррову победу Охотники ничего не знают, но общий смысл моих слов понимают.

Ну, как чувствовал, что врет безнадежно командир Гвардии. И двести мной убитых и раненых себе приписал, а число погибших гвардейцев раза в четыре уменьшил! Вот ведь какая гнида!

Нет, с такими тщеславными командирами город скоро окажется в полной заднице!

Глава 8

Вечером мы все же здорово накидались по поводу, что был суровый бой, погибло много хороших парней, а мы все по-прежнему живы и даже здоровы в эти смутные времена.

Живы, здоровы, много чего пережили и все еще можем выпить с боевыми товарищами хорошей ресы. Тем более, что ее довольно много у меня при себе имеется, то есть в мешке охранника лежит.

Все же хорошо, когда у тебя есть своя личная охрана, которая и носит все тяжелое, и костер разводит, и еду готовит.

Вот только никто Ятоша в приготовлении кулеша переплюнуть не может, поэтому за него наш первый тост:

— За моего спасителя! За славного Охотника Ятоша! Да пребудет его душа в мире постоянной охоты!

Гильдейские дружно полезли выбивать у меня чашку из руки своими чашками, так что пришлось сразу доливать.

Поэтому лечить никого я не пошел, а завалился в приготовленный мне личный шалаш, завернулся в теплый плащ, положил мешок с Палантирами под голову и тут же уснул на прохладном свежем воздухе, не забыв поставить сторожок.

Однако ночью его все же снял, дозорные гвардейцев и Гильдии шастают постоянно вокруг туда и сюда, спать мешают.

Так что степняки точно не проберутся отомстить за свой разгром, с дозорной службой в обоих подразделениях дело хорошо поставлено.

Рано утром попил водички вволю и пошел лечить гильдейских, всех поправил, а гвардейцев пока не стал. Пусть хоть немного раненых привезут с собой, а то и так все мои заслуги себе приписывают постоянно.

Полсотни я и так вылечил, а еще тридцать и в лазарете города полежат, чтобы начальство понимало, насколько от меня зависит. Взяли себе моду моих покойников себе приписывать, а от своих, как от теплого дерьма, постоянно отказываться!

Зато взял с собой Драгера, чтобы он показал мне в утренней темноте отдельно разбросанные захоронения гвардейцев.

Он-то все тут уже знает, в отличии от меня, знает, где хоронили павших.

— Так, тут тридцать могил, там — двадцать четыре, и за тем холмиком еще тридцать шесть! Итого девяносто наших гвардейцев сложили голову в этом сражении на берегу Протвы! За двести степняков всего-то! Да это не победа никакая, а страшный разгром!

Потом смотрю на быстро приведенного подчиненными заместителя командира Гвардии, которому уже доложили, что Мастер Ольг с недовольным видом с самого раннего утра его личных покойников тщательно инспектирует. А всезнающие Охотники помогают ему в могилах ориентироваться.

И судя по его кислой роже, не хочет гвардейское начальство очень-очень, чтобы в Ратуше узнали о таких серьезных потерях.

А просто врать хотите, пока все воины не закончатся?

Скажет Совет — выводи лихой командир все свои шесть сотен на финальный бой, а он ответит тихим голосом, что всего пятьдесят воинов осталось в строю. Тут-то все в Совете и присядут на свои мягкие филейные части тел, после череды таких славных побед.

— Тут девяносто и тяжких тридцать — за двести степняков Гвардия отдала свою пятую часть всего своего состава!

Рожа у командира становится еще кислее:

— А если еще посчитать раненых, которых я вылечил уже, так третья часть Гвардии попала в недееспособные!

Теперь он даже отвернулся сгоряча, потому что с Капитаном Совета заместителю Гвардии спорить не положено, а очень хочется.

Но повезло им с его начальничком, не вернусь я сейчас в Астор вместе с ними и не придам огласке потери и прочие нелицеприятные сведения. Бой все же выигран, поселения на этом берегу Протвы освобождены, а меня дорога ведет в Храм заряжать Палантиры и копить ману.

Немного попозже донесу я такие сведения Совету, но боюсь, что особого эффекта уже они иметь не будет, все морально привыкнут к этой легкой фальшивой победе и никто не захочет менять свое мнение.

— Драгер, давай мне в сопровождение четверых самых опытных парней. Я заберу их на три-четыре дня и верну в городе или на том берегу.

Драгер называет имена своих лучших Охотников:

— Чтобы не посрамили честь Гильдии перед самим Мастером Ольгом! Слушались его, как меня!

И негромко мне говорит на ухо:

— Ольг, я в этой войне со степью только на тебя одного с твоей силой рассчитываю. Доведут нас эти дураки из Гвардии и Совета до самого печального конца. Я же все вижу, что эта победа вчерашняя нам ничего не даст, только степняков разозлит не на шутку. И они быстро придут сюда окончательно рассчитаться.

— И правильно, старина. Хвастать не буду, но есть у меня опыт с такими врагами разбираться. И числом их гораздо поболее было, раз в пять, и не люди они вообще совсем оказались. Но ничего, послушались меня и пошли, куда я сказал.

— Да в том-то все дело, что тут больше и идти некуда, не в пустыни же к океану ты их уведешь? — сомневается приятель. — Завоевывать те безжизненные местности?

— В пустыни, не в пустыни, а уведу дальше воевать, не переживай, Старший Мастер.

После всех хлопот мы вышли и первым делом я проверил сохранность трактира.

И трактир, и Сохатого я нашел на прежнем месте, но никакой радости от освобождения, пусть и временного, я у него на лице не заметил.

— Здорово, старина! Что теперь делать думаешь?

— Да что тут думать! Теперь, когда вы перебили молодняк, сожгут степняки мой трактир к херам собачьим! — он даже не здоровается с нами. — Пообещали те, которые успели ускакать, мне уже, что вся орда придет и отомстит беспощадно.

На это неправильное поведение придется указать невеже:

— Чего ты несешь, старое чучело! Пришли твою толстую морду защитить!

— Да не нужно было меня защищать! Я с ними договорился жить мирно, начальство степняков у меня ночевало. А теперь точно все пожгут!

Договорился он? Вот ведь совсем берега потерял от своей жадности хозяин трактира, готов кормить и давать ночлег врагам города и не понимает, что выглядит откровенным предателем в глазах горожан.

— Ну сожгут и сожгут, раз ты такая скотина! — ругается на него один из Охотников.

Сохатый молча уходит внутрь трактира, понимая, что сказал лишнего. Он-то гордился собой, что договорился с дикими степняками на нормальных условиях сосуществовать, поэтому готов так и дальше жить. А теперь разозленные степняки могут и его сжечь вместе с трактиром.