Инна Живетьева – Орлиная гора (страница 36)
Темка чуть не взвыл с досады: мимо! Дерьмо шакалье! Только сорвало шапку, велика добыча. Ветер растрепал светлые волосы беглеца, бросил прядки в глаза, когда тот обернулся. Холодные капли заледенели у Темки на спине, палец на курке свело судорогой. Митька!!!
Вот и встретились. Спасибо, Матерь-заступница, отвела пулю! Встретились… Как кто под локоть толкнул, Темка повернулся. Марк целился неторопливо: княжич Дин все равно не увидит стрелка, даже когда через несколько мгновений окажется слишком близко от рощи. Так близко, что промахнуться почти невозможно.
– Не стреляй! – Темка рванул повод Деги, заставляя ломиться через стену молодых деревцев. – Это Митька!!!
Лесс покосился на Темку, коротко усмехнулся. Он тоже узнал.
– Не надо!!!
Выстрел!
Рвануло с Митькиного плеча эполет. Дин нагнулся к шее Поля, рывком послал его за холм, уходя из опасного места.
Темка скатился с седла, бросился к снова прицеливавшемуся Марку. Ноги разъехались на мокрой земле, княжич упал. Лесс опустил пистолет, сплюнул с досады:
– Успел.
Успел… Почему-то, чтобы подняться, пришлось ухватиться за березу. Сердце бултыхалось где-то в желудке, трепыхалось там, как карась в пустой бочке. Темка вытер лицо, размазывая грязь. Марик смотрел сверху, небрежно сидя в седле. Сказал насмешливо:
– То, что ты орал, – измена королю, между прочим.
– Беги, доноси, – ощерился Темка, сунул пистолет за пояс. – Митька мне – побратим.
– А я его – ненавижу, – усмехнулся Марик. Он бросил это небрежно, словно говорил о какой-то мелочи, вроде запачканного плаща.
Темка прислонился к березе. Что за шакальи гадости: шагу ступить не может, коленки подгибаются. Хоть бы Марик не заметил. Какая все-таки чушь: Митька на той стороне, а бывший княжич Крох – на этой.
– Потому что ты предал отца, а он нет, – очень хотелось уязвить бывшего побратима как можно сильнее.
Лесс шевельнул губами – но смолчал.
– Езжай, чего ждешь, – поторопил Темка. – Дальше нам в разные стороны.
Марик неторопливо подобрал повод, глянул нерешительно на спутника.
«Шакал паленый, чего не так у меня с мордой?» – раздраженно мелькнуло у Темки.
– А он предал короля, – все-таки ответил Марк. – Эмитрий Дин – мятежник. Собирался принести клятву короне – и трусливо сбежал. Побратим… Думаешь, предатель понимает, что такое верность и честь?
– Нет, не думаю. Я точно знаю, что Митька это понимает.
Снисходительная усмешка собеседника взбесила Темку. Так прощают зарвавшимся детям, которые не хотят уступать и придумывают глупые отговорки.
– Ты знаешь, что такое жажда? Ты хоть представляешь, как сильно можно хотеть пить? Митька остался в умирающей без воды крепости, потому что король отправил его туда служить. Потому что там были его люди. Этот сволочь-капитан, которого Митька ненавидит.
– И служит сейчас вместе с ним.
Темка тронул шрам на скуле. Глупо сцепился. Бесполезно объяснять Марику. Особенно если сам не может понять – как можно терпеть рядом Германа?
– Кстати, Торн, с такого расстояния я не промахиваюсь, – бросил Лесс, не дождавшись ответа. Отвернулся и послал коня между деревьями.
Темка отер лицо краем плаща, почистил кое-как штаны. Умница Дега терпеливо ждала, изредка переступая, похрустывая ветками под ногами. Пора ехать.
Шакал бы побрал этого Лесса! Он ведь и правда не мог промахнуться случайно, что, Темка не знает, как великолепно стреляет Марик? Отвел в последний момент руку. А у Темки до сих пор спина ледяная, как представит убитого Митьку. Снова пришлось ухватиться за березу. Вот сумасшедший у него друг, рванул прямо под пули. Возьми Темка чуть-чуть ниже – и отправил бы побратима в последнее путешествие. Уберег Росс!
Кажется, березка больше не нужна. Княжич подхватил повод. Пора. Поехали, Дега.
Глава 11
Когда же это все-таки произошло? Первые осенние заморозки прихватывали по утрам лужи ледком. Поль весело крошил тонкую корку копытами, и на осколках вспыхивало солнце. Коню было хорошо: накормлен, напоен, и бредет неторопливо, всадник опустил повод. А Митьке было плохо. Так плохо, что хотелось кричать, упасть на землю и бить кулаками по замерзшим лужам. Княжич хорошо скрывал это – даже конь не чувствовал настроение хозяина. Отец улыбался, щурясь на солнце. Говорил неторопливо, ни капли не сомневаясь в том, что так и будет:
– Миллред мы очистим быстро. Что до Роддара – да, придется повоевать. К ним мы не полезем, смысла нет. Но эти наглецы наверняка попробуют куснуть через границу.
Митька слушал, давя в себе крики: «Папа! Ты понимаешь, что ты говоришь?!» Очистить Миллред – это убить всех медуниц и их защитников, разорить города, обречь на голодную зиму деревни. Сотнями погибнут. Не солдаты, а те, кого солдаты должны защищать. Это страшно – когда убивают безоружных. Когда женщины забиваются в щели, пытаясь прикрыть собой детей. Когда мужчины с голыми руками бросаются на ружья. Когда полыхают деревни, а стоящие в оцеплении солдаты убивают тех, кто пытается вырваться из огненного круга.
Валтахар был всего лишь первым. Потом вышли на земли князя Бокара из рода Быка. Князь уже в слишком преклонных годах, чтобы воевать, выделил войско под королевский штандарт и отправил служить сына Леония. Князь Крох не стал тратить силы на осаду родовой крепости, но сжег все близлежащие деревни.
…Стояли кругом, в нескольких шагах от изгороди. Пламя поднималось так высоко, что в Саду Матери-заступницы должны были пересохнуть ручьи. От жара стягивало кожу на лице. Митьке казалось – еще немного, и она потрескается, закрутится, как кора на березах в сгоревшем Валтахаре. Выступит кровь и тут же запечется. Тяжелый густой дым забивал ноздри, пропитывал одежду душным запахом. Крик – многоголосый, людей и животных, полный ужаса, поднимался выше пламени.
Прямо на княжича выскочила женщина с безумными глазами. Оборванный подол волочился по земле, тянулся дымный шлейф; на руках трепыхался завернутый в тряпицу младенец. Солдат рядом с Митькой вскинул ружье. Женщина метнулась в сторону и отшвырнула ребенка подальше от огня. Получилось – прямо под выстрелы. Мать взвыла и сразу же захрипела, подавившись пулей. Рухнула изба, ударил сноп искр, занялась пламенем изгородь. Запахло паленой тканью, и княжич махнул по плечу. Обожгло ладонь, словно куснуло.
Чьи-то руки схватили за плечи, рванули в сторону от подбиравшегося огня. Митька сморгнул пляшущие перед глазами искры и только тогда узнал отца. Пробился его голос:
– …с ума сошел? Приказал отходить!
Как странно: Митьке казалось, что увидит вместо отцовского лица запекшуюся маску, обожженную, потрескавшуюся кожу. Но у князя даже кончики усов не закурчавились от жара. Затрещало за спиной, толкнуло раскаленным воздухом. Еще раз. Дома рушились.
– Слышишь меня?
Отец тряхнул за плечи, кажется, он что-то говорил все это время.
– Отправляйся к капитану Жану, скажешь отходить. Ну же!
Митька побрел к опушке, где оставил Поля. Все время хотелось оглянуться, и княжич заставлял смотреть себе под ноги. Он уже понял – отца этот пожар не опалил.
Рука болела недолго. Много меньше, чем княжич видел во сне безумные глаза женщины. А потом ее заслонили другие убитые, казненные, брошенные на морозе без еды, сожженные в собственных домах.
«Это история», – думал княжич, вспоминая старые свитки. Перекраиваются королевства, и жертвы неизбежны. Митьке представлялась карта, которую режут ножом – и вместо чернил тянулась за клинком кровь. Это история – погибнут и правые, и обманутые. Какая разница, с какой стороны будет сражаться один-единственный Эмитрий Дин, если его кровь все равно вольется в общее русло? Какая разница для истории, которая меряется сотнями и тысячами жизней?
Пару деревень рода Оленя тоже спалили. Правда, людей там было мало, укрылись за стенами замка. Вот только и это их не спасло. Торнхэл-то взяли потому, что защищать его стало некому.
Когда начался последний штурм, отец отослал Митьку с донесением. Сам княжич не просил об этом – если уж пить чашу, так до дна. Может, привелось бы погибнуть под пулями людей Торна. Странно, но судьба почему-то бережет княжича, хоть он и выбирает всегда самый рисковый путь.
И вот теперь Митька возвращался, уже видны стены Торнхэла. Княжич вскинул голову: да, отец поднял штандарт. Создатель! Если бы это все оказалось просто дурным сном! Если бы Митька просто ехал к Торнам в гости. А вместо этого – сносят под стены убитых, слышны стоны и ругань раненых, хрипло командует помощниками взмыленный лекарь. Возле моста лежит мертвая лошадь, и солдат – чуть старше княжича – плачет над ней, уткнувшись в шапку.
Поль ступил на подвесной мост, ведущий через полузасыпанный ров. Крайнее бревно разнесено в щепу, и еще не высохла кровь солдата князя Дина… или солдата князя Торна. «Какая разница – чья, – снова вспомнил Митька перекраивающий карту нож. – Какая разница?» – думал он, увидев мертвого медноволосого парня из числа защитников. Солдат перевернул рыжего, и Митька торопливо отвел глаза – после падения со стены тело было изуродовано.
Въехал в распахнутые ворота – одна створка треснула, ее спешно чинили. Во дворе перевязывали раненых. Кто-то ходил, перешагивая через лежащих, и жалобно спрашивал:
– Гошку не видели? Ну, Гошку-свистуна.
Ему не отвечали. Только один, с окровавленным животом, ухватился за ногу, захрипел: