Инна Живетьева – Черные пески (страница 57)
– С надеждой, что я не приду, – отрезал Марк.
Митька вдруг рванулся к Лессу, схватил его за грудки и зашипел в лицо:
– Трусишь? Я думал, ты можешь, а ты трусишь?
– Темка, убери от меня этого придурка! – От изумления Марк даже не вырывался.
– Я лучше сам тебе добавлю, – ответил Темка.
– Да отвяжись ты! – Марк тряхнул Митьку, но княжич Дин держал цепко, и они вместе грохнулись с лавки. Темка посмотрел на разгорающуюся драку и решительно вклинился между побратимами.
– Все, стоп! Прекратите!
Расцепились. Митька ощупывал ухо, Марк теребил разорванный воротник.
– Хороши, – протянул Темка, оглядывая друзей. – Так, князь Лесс, переодеваться. Княжич Дин, иди смочи ухо холодной водой. Вы-ы-ыполнять!
На Темкин командирский тон Марк фыркнул, но уже миролюбиво. Митька же прищелкнул каблуками, развернулся и пошагал выполнять.
В любимом трактире постояльцев Офицерских палат уже вовсю праздновали помолвку капитана Захария с баронессой Шейзи. Видел Темку ту баронессу: маленькая, шустрая, болтливая. Но заподозрить капитана в браке по расчету было нельзя, ведь род Шейзи из приграничья, война их разорила. Королевских порученцев приветствовали бурно: мальчишки первый раз принимали участие в большой офицерской попойке. Им быстро поднесли вина, да не в бокалах, а в больших пивных кружках.
Темка шарил взглядом по лицам, выискивая недоброжелательство и брезгливость. Что барон Схроль губы скривил, то ладно – дурак он, и всю войну в столице просидел, в дворцовой охране. Ласка-покровительница, помоги своему князю, пусть не обманет его радушный прием.
– Пейте! За здоровье капитана Захария и его невесты!
«Лопну, но выпью», – решил Темка, прикладываясь. Вино было крепкое, наверняка по известному офицерскому рецепту: наполовину разбавлено самогоном, на перце настояно. У княжича от первого глотка чуть глаза на лоб не вылезли. Но он допил до дна, опустил кружку, стараясь не хватать губами воздух, как выброшенный на берег карась. Рядом утирался рукавом Марк, судорожно сглатывал Митька.
– Счастья капитану и его невесте! – крикнул Темка. Ему подали закуску, и княжич впился зубами в хлебную горбушку.
Усадили за стол, хлопая по плечам, что в другой день было бы непозволительным панибратством. И почти сразу отвлеклись, громовым хохотом встретив опоздавшего капитана Удрека, известного своим занудством и трезвым до неприличия образом жизни. Не бывать ему на пирушке, если бы не уважали старого вояку, бывшего наставником для многих молодых лейтенантов.
Капитан, правда, от чарки за здоровье помолвленных отвертеться не пытался. Выпил, и даже от закуски отказался, занюхал рукавом. Широкими ладонями раздвинул сидящих, так, что кто-то чуть не сверзился с края скамьи. Сел рядом с Марком, крикнул громко:
– Еще налейте! Да горькой, чего ты мне это пойло тянешь. Вот, до краев лей. Прости, Захарий, чуть омрачу тебе денек. Выпить хочу за наследника сына моего покойного друга. – Удрек помолчал, давая время осмыслить эту конструкцию. – Друг мой в горах погиб, когда за Адваром гонялся. Я его сына до лейтенанта довел, до капитана парень уже сам дослужился. Я его капитаном, жаль, не видел, но и так могу сказать – хорошим он был, такие дерьмом не становятся. Говорили, казнили его за конокрадство. Так врут, сучьи дети, я перед Создателем готов свидетельствовать. Он парень честный был, настоящий. Выпить за него хочу. За капитана Олега Ярека. И чтобы сын его за отца выпил. – Удрек налил во вторую кружку, пихнул растерянному Марку: – Давай.
Князь Лесс запрокинул голову, выпил залпом. Как и Удрек, рукавом занюхал, но Темка видел: лицо спрятал, быстро промокнул ресницы.
Потом пили еще, отдельно за капитана и отдельно за невесту. Пили за первую брачную ночь. За стойкость капитана и нежность баронессы. За будущего наследника пили. За то, чтобы Захарий не забывал своих друзей («И подруг!» – крикнул пьяный голос). Много за что пили, Темка уже и не помнил.
Зато помнил, как сгибался в темном дворе, мучаясь еще и оттого, что не успел дойди хотя бы до угла. Митька стоял рядом, стучал его по спине и твердил:
– Да ты посмотри, какие звезды! В Ивовый месяц таких нет! Да ты посмотри!
А Марк до угла все-таки дошел и оттуда просил страдальчески:
– Дин, ох… чтоб тебя, фу, гадость какая… как шакал облизал… Звезды, чтоб тебя… Темка, давай его тоже, тьфу… так нап… напоим, ох, дерьмо шакалье… Чтоб ему… звезды…
– Не надо! Мне вставать рано. Я закончить не успел. Вот. Хотел, а не успел. Нет чтоб писать. Стою тут, как дурак, под звездами. Ну какие звезды, а? Вы гляньте!
– Темка! Нет, давай… тьфу, гадость… напоим. А то так нечестно!
Кажется, Митьку они напоили, или это их всех троих – Темка уже не помнил. Он был бы рад забыть и следующее утро, но оно отпечаталось во всех подробностях, точно железом выжгли в иссушенных мозгах.
Как пробирал их князь Торн! Темка уже и не рад был, что отец вернулся с миллредской границы. Заявился с утра в Офицерские палаты, зашел в спальню, где все трое маялись в полудреме, и пошел отчитывать. Темке казалось: все кишки наружу вытащил, прополоскал и на шпагу намотал. Ох и ругал! И сына, и побратимов его – хоть отползай подальше, если убежать ноги не держат. Громыхал голос так, что и соседи наверняка слышали и спешили на всякий случай убраться или плотнее закрыть двери. Каждое словечко как гвоздь в голову заколачивал.
Замолчал. Темка стоял, вытянувшись по струнке, и даже моргнуть не решался. Митька и Марк почтительно молчали.
– Радуйтесь, что капитан Александер в Торнхэле.
«Спасибо, Матерь-заступница!» – искренне порадовался Темка. Ну и всыпал бы им капитан!
Князь укоризненно покачал головой, и вышел, добавив уже из-за порога:
– Кстати, поздравляю с первым похмельем.
Марк рухнул обратно на кровать и простонал:
– Лучше бы пристрелил!
Постучали. Темка показалось: не в дверь, а прямо ему по голове.
– Кого еще шакал принес?
Всунулся молоденький, первые дни служащий, порученец. Он с любопытством осмотрелся и выпалил:
– Князю Лессу через час быть у короля!
– Пристрелите! – взвыл Марк.
Глава 16
Купеческий караван двигался неспешно, по-хозяйски вымеренно. Останавливались на ночлег в городах и деревнях, заезжали на местные торжища, сбывали товар и набирали новый. Марку нравилось путешествие. Не нужно ничего решать, выгадывать путь и мчаться, не давая отдыху ни лошади, ни себе. Не приходится выслушивать ядовитые уколы и насмешки, притворяясь глухим бесчувственным чурбаном. Никто не смотрит подозрительно и не подсиживает. А больше всего радовало, что, как бы ни была длинна дорога, как бы неторопливо ни наматывалась она на колеса, все равно закончится у моря.
Король не подозревал, что осчастливил порученца, велев ему проследить караванный путь – не принесла ли война какие сюрпризы, Иллару невыгодные. Наверное, Эдвин хотел заодно убрать незаконнорожденного подальше, пока не утихнет скандал. Марк от радости чуть на голову прямо там, в кабинете, не встал. Его беспокоило, правда, успеет ли вернуться до Митькиного отъезда, но король разрешил не дожидаться обратного каравана.
Нравились Марку неторопливые вечера, когда обоз сворачивал с дороги под деревья. Чем дальше от дома, тем меньше полей и светлых березовых рощиц, а все больше пропитанных смолой лесов, в которых пружинят под ногами осыпавшиеся иголки и валяются шишки. В Илларе тоже растут сосны, но совсем не такие, а низенькие, кривоватые. Здесь же, высокие и прямые, тянулись верхушками к небу. Марку нравилось, как они называются: «корабельные». Купцы в такие вечера не травили хитрые байки, набивая цену своему товару, как перед местными жителями, а вели степенные разговоры. Тут уж считалось делом чести не соврать даже в мелочи. Именно таким вечером, когда до границы Ладдара и Вольного союза оставался один перегон, Марк услышал о старике Ерше. Не поверил: столько искали, кого только не расспрашивали, а тут на тебе! Да еще, говорят, живет старик в Шари-порту и вроде никуда переезжать не собирался. Нет, не верилось. Но, может, и впрямь расщедрился Создатель на подарок?
Вот только ночи не любил Марк. Почему-то именно сейчас, когда закончилась война и князя Кроха больше не было, он стал приходить во сне. Словно мало ему тех слов, выкрикнутых с эшафота. Снилось одно и тоже – как убивали капитана Олега, как обвивал княжескую ладонь витый кожаный шнур и светило в распахнутые двери конюшни зимнее солнце. Слышался голос: «Скажи, кто ты?» – и Марк с ужасом чувствовал под щекой колючий ворс ковра, не сразу понимая спросонья, что это подоткнутый для тепла плащ. Самым мерзким же было, что во сне власть князя Кроха становилась безграничной. Марк послушно отвечал: «Я ублюдок» – и сам снимал рубашку в холодной конюшне. Задолго до рассвета, в самые глухие часы, порученец короля просыпался, сминал край плаща в сжатом кулаке и твердил про себя: «Я князь Лесс». Забыть, забыть того растоптанного мальчишку! Будь проклят Крох.
Марк и затем еще стремился к морю, что казалось – сбывшаяся мечта исцелит, как успокаивало когда-то поглаживание деревянной спинки с острым плавником. Дух захватывало: он увидит морского зверя живьем! Скоро, совсем скоро. Марку не терпится, но он даже мысленно не торопит караванщиков. В предвкушении тоже есть свое счастье, и князь вовсю смакует его.