Инна Живетьева – Черные пески (страница 15)

– Я помню. И что вы ждете услышать: проклятия отцу или королю?

– От кого другого, может, и ждал бы. Но ты, кажется, уже имеешь представление о многогранности правды в нашем мире, – Курам неожиданно оставил официальное «вы».

– Что дает вам право так думать? – настороженно спросил Митька.

– Агрина, – позвал Хранитель собаку. – Принеси свиток с лентой.

Собака бросила мосол, метнулась к столу и тут же вернулась к хозяину, держа в зубах перевязанные бумаги. Курам легко распутал узел, развернул листы и протянул гостю.

Почерк аккуратный, незнакомый. А вот текст – его, Митькин. Списанный с тех бумаг, что остались у тура Веся, копия которых лежала на столе короля Далида. Конечно, из этих записок не делали секрета, Митьке даже польстить должно, что Хранитель заинтересовался ими. Но снова та же тревога шевельнулась крысиным хвостом.

– Что же, видно, ваши соглядатаи действительно есть при ладдарском дворе. Почему вы показали мне их? – спросил, возвращая бумаги.

– Право, княжич, не настолько уж это секретные сведения. Каждый король подозревает у себя шпионов. И каждый прав.

– Но не каждый может получить такое вот доказательство.

– Какое уж тут доказательство, – улыбнулся Хранитель. – Мало ли, как еще могли их раздобыть? – Голос его звучал наигранно-фальшиво.

Митька смотрел, как Агрина ластится к хозяину, подсовывая рыжую башку под ладонь. Можно было о многом спросить и многое сказать, но он произнес:

– Вы не верите, что Иллар сможет выполнить условия договора.

– Да.

– Но тогда зачем ваш владетель…

– Братская клятва есть клятва. Владетель должен был что-то сделать во исполнение ее. И он дал шанс Иллару.

Наверное, Хранитель ждал, что Митька возмутится: заложники были обречены заранее. Но княжич молчал, и Курам сказал с сожалением:

– Ты зря вызвался ехать.

– Это мое решение. Зачем вы все-таки хотели меня видеть?

– Ладдарский летописец слишком известен, чтобы я пропустил его приезд в Миллред и не обратил внимания на его спутника. А талантливых людей ценят не только при дворе короля Далида. Я рад познакомиться с тобой.

– Сколько лести, Хранитель Курам. Что вам от меня нужно?

Хозяин погладил собаку, пропуская колечки шерсти между пальцами. Агрина счастливо вздохнула.

– Знаешь, чем страшна война? Тем, что сейчас ты не поверишь, скажи я: «Ничего». Но это так, княжич Дин. Ты мне просто интересен. И потому я столь откровенен с тобой.

– Или потому, что ваш владетель все равно нас убьет.

– И поэтому тоже. Налить еще вина? Урожай твоего года рождения.

Митька подставил бокал.

Промокла от пота рубаха. Одеяло точно камнями набито – не скинуть с груди. За занавеской хнычет ребенок, поскрипывает люлька. Пахнет кислыми щами, и из-за этого скапливается слюна, противно-горькая. Но чтобы сплюнуть, нужно повернуть голову, и Темка глотает.

Стук двери. Громкие – слишком громкие! – голоса. Испуганно выдохнула хозяйка:

– Ваше величество!

Занавеска отлетела в сторону, Эдвин шагнул в тесный закуток. Темка попытался встать, но король остановил:

– Лежи. Отец уже был?

– Да.

– Оставил кого с тобой?

– Да, мой король! – Шуркин дерзкий голос спас Темку от необходимости проталкивать слова через воспаленное горло.

Эдвин придирчиво оглядел мальчишку в зеленом, цвета рода Торнов, камзоле.

– А ты кто такой?

– Сын капитана вашего величества Александра Демаша, Александр Демаш-младший, – звонко отрапортовал Шурка.

– Помню, твой отец хорошо служит.

– Благодарю, ваше величество.

Королевская ладонь тронула Темкин лоб. Расстроенно качнул головой Эдвин.

– Ну, выздоравливай, Артемий. Ты молодец. Я не забуду.

Темка слышал, как охала за занавеской хозяйка, провожая короля, и жмурился, чтобы не заплакать от обиды. Все уходят – и отец, и Александер, и Марк. А он остается с ранеными в маленькой – полтора десятка дворов – деревушке. Шакалья простуда!

Глава 5

Замок вырастал из горы и казался ее ровесником. Поднятый над донжоном штандарт выгорел, и Марк не мог толком разглядеть герб: кажется, белая птица на голубовато-зеленом фоне. На карте замок значился как Утес, вот и пойми, что за род им владеет. Марка не было, когда его заняли, точнее – вошли без боя, и он до сих пор не удосужился разузнать подробнее о хозяевах. Некогда: Темки нет, одного из порученцев, молодого барона, позавчера убили, вот князь Лесс и мотается за троих.

Ворота давно требовали ремонта и вряд ли бы выдержали осаду; скорее всего, мятежники тоже оказались за стенами без выстрелов, потому и пощадили хозяев. Снег в захламленном дворе превратился в кашу, и усталый Санти еле переставлял ноги. Марк не стал мучить коня, спешился, пошел в ту строну, куда тянулась дорожка из раструшенного сена. У конюшни наткнулся на Александера, тот тоскливо смотрел на прохудившуюся крышу, которую двое солдат покрывали соломой. Увидев Лесса, капитан сплюнул.

– Дыра, как у шакала задница. Лошадей только гробить.

Марк погладил Санти, спросил:

– Оставить-то можно? А то мне к королю.

– Оставляй, что уж теперь. Баба, одно слово. – Пояснил в ответ на вопросительный взгляд порученца: – Хозяйка тут, князь за месяц до мятежа скончался. Спился, говорят. Шакалят по двору гонял, синеньких. Княгиня да княжна остались. Тут Дин стоял, их не тронули.

– А что за род? – Марк хлопнул Санти по крупу, отправляя с конюхом.

– Рельни из рода Чайки.

Так вот что за птица на гербе. Странно: занесло же род с морским покровителем так далеко от побережья. С таким именем – жить в белокаменном дворце у самого моря, чтобы полоскали штандарт соленые ветры и чайки – живые чайки – летали над башнями. А вместо этого – загаженный двор, полуразвалившийся донжон и маленькие дворцовые покои, явно построенные в те времена, когда дела хозяев уже пришли в упадок.

Княжна Чайка. Марку представилась хрупкая беловолосая красавица с темными бровями вразлет – как птичьи крылья. Интересно…

Марика посматривала в окно на снующих военных и раздумывала над шкатулкой с украшениями. Что надеть? Жемчуг? У нее хороший жемчуг, но сережки, право слово, какие-то детские. Ожерелье с крупным изумрудом – самое дорогое, что есть у Марики? Но не будет ли слишком вызывающе? Нитку гранатов? Но бордовое платье, к которому она так подходит, стало мало. Как же трудно выбрать, когда в замке гостит сам король!

Мечталось когда-то Марике очутиться в огромном бальном зале (говорят, потолок украшен чудной росписью, витражи составлены из тысяч и тысяч кусочков, лепнина – в три геральдических цвета: золотой, серебряный, бронзовый, и даже огромные полотнища портьер сплошь затканы золотыми нитями). Проскользить по мраморному полу, опуститься в глубоком реверансе (и чтобы прошуршало новое шелковое платье, легло волнами): «Ваше величество, княжна Марика Рельни из рода Чайки благодарна за ваше приглашение». Часто перед сном она закрывала глаза и представляла: вот король чуть склоняет голову в ответ, улыбается королева… Ах как жаль, что нет в Илларе принца! Впрочем, Марика вскоре нашла, кем его заменить, – наследниками золотых родов, княжичем Крохом и княжичем Дином. Пожалуй, Крох-младший ей нравился больше – его род прославила воинская доблесть, что Марика считала лучшим для мужчины. Мечту свою княжна скрывала, понимая – поднимут на смех. Разве может наследница обнищавшего рода из крохотного приморского городка Нель, такого маленького, что его порой забывают считать в Вольном союзе, рассчитывать на аудиенцию у илларского короля?

Нель Марика ненавидела. Ненавидела его сонное спокойствие, пропитавший все запах рыбы, влажные ветра, весенние штормы и зимнюю свинцовую воду. С надеждой прислушивалась к яростным речам матери:

– Уедем! Нельпе пусть затопит этот городишко! В конце концов, у меня в Илларе великолепный родовой замок, получше этих «хором», – на этих словах она всегда презрительно кривила губы.

Марика и тогда подозревала, что мать преувеличивает. Ну откуда у баронской дочери большой замок? Всем известно, что князь Рельни взял илларскую красавицу Марину с долгами вместо приданого. Тут уже кривилась Марика – внешностью она пошла не в мать.

Понимала княжна: никуда они из Нель не уедут, на побережье у отца доходное дело. Было доходное. Пока не начал он все чаще и чаще заливать вином неудавшуюся жизнь – красавица-жена его так и не полюбила, шпыняла с поводом и без повода, даже наследника не родила. Пить в одиночестве отец не желал, и из дома Рельни не выходили гости. Деньги не таяли – лились рекой. Вот тогда-то княгиня Марина и решилась на переезд. Из огня да в полымя…

Первым разочарованием оказался родовой замок матери. Каменные своды давили, огромные камины требовали слишком много дров, и большую часть комнат просто не отапливали. Отец нашел себе развлечение в подвалах – там сохранились хорошие вина. Мать мечтала переехать в Турлин, за этим занятием она почти забросила хозяйство, и Марика, поскучав какое-то время, прибрала его к рукам. Следом подобралось и второе неприятное открытие: переехать в столицу они не смогут, что столица – на достойное приданное Марике ничего не остается.

Смерть отца и войну княжна встретила ожесточенным «чем хуже, тем лучше». Когда мятежники подошли к замку, Марика лишь пожала плечами в ответ на страхи княгини. Грабить у них уже нечего, а что тронут беззащитных женщин – не верила, слишком много слышала в детстве материнских сказок о благородстве илларских дворян. Пока княгиня Марина суетливо прятала последние драгоценности, Марика вышла на крыльцо и встретила князя Дина как гостя. Те несколько дней, что мятежники пробыли в замке, княжне как праздник стали. Казалось, даже каменные своды стали выше – их приподняли голоса, а комнаты посветлели от белых аксельбантов. Марика хозяйкой ходила по замку, с затаенной радостью принимала комплименты и хотела, чтобы мятежники задержались как можно дольше.